Гостевая книга - Guestbook

Гостевая книга находится здесь.

Вторая книга воспоминаний З.В.Янушевич - здесь.

Зоя родилась, 1916 г.

Здесь находится гостевая книга блога Зои Янушевич.

Зоя родилась 18 апреля 1916 года /по старому стилю - 5 апреля/ в селе Новая Гребля Роменского района - теперь Сумской области.

Наталия Васильевна и Василий Ипполитович Янушевич, ее муж, отец Зои. Новая Гребля, 1915 год.

Мама Зои и наша бабушка Наталия Васильевна Соколовская /Янушевич/ на фоне школы в Новой Гребле, директором которой она была. 1915 год.

Родители Зои

Зоины родители в молодости, 1911-13 гг.


Наш дедушка и отец Зои, Василий Ипполитович Янушевич, родился в 1885 г. в местечке Степань Волынской губернии Ровенского уезда. Почему в Степани - этого уже не узнать. Но вся семья и многочисленная родня проживала в Житомире, это был их город. Василий Ипполитович учился в Киевском университете на историческом и юридическом факультетах. Когда это было возможно, подрабатовал репетиторством, в частности, в Полтавской губернии, в местах неподалеку от уездного городка Лохвицы - в Свиридовке, Голинке. Он был знаком со свиридовскими помещиками Терешкевичем и Дорогокуплей, потому там и оказался. Как раз в тех прекрасных местах он и встретился со своей будущей супругой Наталией Васильевной Соколовской, учительницей, которая в то время заведовала школой в селе Новая Гребля. В 1915 году они обвенчались в свиридовской церкви, а 5 апреля 1916 г. у них родилась дочь Зоя. Страшный ХХ век уже начался, но там еще на какое-то время задержалось спокойствие. Василий Ипполитович был призван офицером на фронт I мировой войны, воевал в Румынии, Бессарабии. Советская власть дала маленькую отсрочку Украине, и до 1919 года там продолжалась еще нормальная жизнь. Но с появлением большевиков молодая семья оказалась в опасности. Наталию Васильевну "судили" трибуналом уборщицы новогребельской школы, а Василия Ипполитовича много раз арестовывали красные за то, что он был офицером царской армии. Однажды даже везли на расстрел, но ему удалось бежать из поезда и пробраться к своим в Свиридовку. Позднее он с товарищем /Дорогокуплей/ отправился в Одессу, хотел эмигрировать. Но в Одессе товарищ умер от тифа, что-то не получилось, и он вернулся в Свиридовку. Тем временем второй ребенок - мальчик, Дима, умер от менингита. Из-за постоянных преследований в конце концов решили уехать из Свиридовки - сначала в Лохвицу, потом, в 1923 г., в Житомир.

В Житомире Василий Ипполитович занимался адвокатской деятельностью, работал юрисконсультом. Относительно благополучный период наступил с приходом НЭПа. Семья переехала в г. Овруч Житомирской области, там снимали дом. В Овруче в 1926 г. родилась вторая дочь, Риточка. Адвокатская деятельность приносила немалый доход, и в семье был достаток, Наталия Васильевна не работала. В доме было много книг, художественных альбомов, нот, купили пианино... У детей были учителя музыки и иностранного языка. В Овруче в то время было еще общество приличных и образованных людей, так что родители часто выходили в гости и принимали гостей у себя.

Наступали тяжелые времена. В 1930 г. вернулись в Житомир, стали снимать полдома на ул. Гоголевская №35. Василий Ипполитович продолжал свою адвокатскую деятельность, часто выезжая в районы Житомирской области. В 1933 году, во время голода на Украине, пришлось продать в торгсин все имевшиеся драгоценности. Выживали благодаря огородам, кроликам, и всё это еще приходилось охранять по ночам с ружьем. Жизнь стала скудной и опасной. Но самое страшное было еще впереди. В 1937 году в Житомире шли повальные аресты, в некоторых учреждениях вообще не оставалось работающих, а те, что оставались, обезумевшие, ожидали ареста каждую ночь. Так поздней осенью 37-го энкаведешники пришли и за Василием Ипполитовичем. Его не оказалось дома, он был по делам в области. За ним туда помчались, чтобы скорее вызвать. Он вернулся и тотчас же направился в НКВД, сказав, что "ни в чем не виноват" и что это должно быть "недоразумение". Больше он оттуда не вернулся.

В 1956 году по запросу Наталии Васильевны из Житомира пришел конверт со справочкой:

"Дело по обвинению гр. Янушевича Василия Ипполитовича... пересмотрено... решение от 28 ноября 1937 г. отменено и дело прекращено за недоказанностью состава преступления".

Раннее детство.

Первое, что сохранила память, - поздняя осень, черные поля и стаи галок и ворон. Мы едем на бричке – папа, мама и маленький брат Димочка. Они сидят втроем, Дима между ними, а я напротив. Меня мучит ревность – почему он с ними, а я отдельно. Затем мы живем у маминой тетушки лохвицкой, очень строгой, бездетной, она не разрешает нам играть в прятки. Папы с нами нет, а мама часто плачет. Это был 1919 год. Отец уехал с армией Деникина. Запомнила наше возвращение без него уже зимою.
Мама не выдержала, мы ушли от тетушки и ночевали у маминой сестры Тоси, которая училась тогда в художественной школе и жила в малюсенькой комнате. Спали все на одной кровати. Дома (в деревне) бросаюсь на шею другой своей самой молодой тетушки Сенички. Она топит печку (грубку) сидя на полу: «Какая Сеничка хорошенькая!» Это я соскучилась. Говорят, в доме стоит какой-то штаб – красные.
Следующую картину вырывает память (видимо, 1920 год): весна, Дима умер от менингита. Он на столе в большой комнате, вокруг букеты сирени. А я с балкона вижу, как папу по шляху ведет к дому солдат с ружьем. Из комнаты мамин крик: «Отдайте мне Димочку!» Он повторяется несколько раз. Потом узнала – отец доехал на своей бричке далеко на юг [в Одессу], но его спутник, помещик Дорогокупля, в пути заболел тифом и умер, отец же возвратился домой. Его сразу же арестовали и заключили в тюрьму в Полтаве, но на похороны отпустили с конвойным (и такое бывало!).
Затем помню – мы с мамой вдвоем в комнате. Вечер, тусклый свет каганчика, ставни открыты. Вдруг одна из них тихо отворяется и за окном отец прикладывает палец к губам. Он бежал из тюрьмы в Полтаве, ночевал на чердаке и следующей ночью ушел. Его провожали мамины сестры Варя и Тося полями и лесами. После этого долго его не видим, а я всё говорю маме по вечерам: «Сидим, сидим и вдруг папочка!» Потом он иногда рассказывал – за ним гонялись, как борзые за зайцем, пешком уходил в Киев и Житомир (там жили его мать, братья и сестры), возвращался по обстоятельствам – менялись власти и банды, и все его преследовали – «офицер» было страшное слово. Не раз водили на расстрел, но чудом спасался.
Следующая весна, еще очень ранняя. На улице (на шляху) у плетней на соломе лежат семьи голодающих, больные и умирающие. Мама, учительница в школе, заставила местных жителей, и бабушку в том числе, варить им еду и кормить. Кроме того, пустила их жить в школу и в наш дом. Вскоре мы все заболели тифом. Помню, ночь, горит каганчик. Я лежу на кровати рядом с мамой, она бредит. Кто-то из сестер в соседней комнате тоже бредит. За всеми ухаживает бабушка и тётя Тося, та, что училась в Лохвице. Когда я поднялась с постели, весна была в разгаре. В большой комнате, на том же столе, что и Дима, лежала Тося, и вокруг опять сирень. Она ухаживала за всеми до последних сил, скрывая, что тоже больна, и сердце не выдержало. Было ей 17 лет. Мама поборола болезнь, но после нее года два страдала сердцем, ходила с трудом. Я же перенесла всё очень легко, но следующей весною умудрилась перенести еще и брюшной тиф (первый был сыпной).

Из письма Зои от 24 февраля 1997 г. "У меня в памяти мои первые детские впечатления. Особенно о том, как папу вел конвоир из Полтавской тюрьмы на похороны Димы. Даже в те страшные годы было какое-то снисхождение к людям. Под конвоем, но папу всё же отпустили на похороны. А за что он был в тюрьме? Тоже знаю, чья это была "забота". Димочка болел долго и конец наступил не внезапно. О нем потом всё вспоминали и Варя, и Галя, и Сеня, и, конечно же, бабушка. Мама, когда мы жили в Кишиневе, говорила, что теперь его бы вылечили. Но такая тогда была судьба. Это была весна 1920 года".

Мои игрушки.

Все были самодельные. Работала фантазия. Лес делался из принесенного зимою в комнату топлива. Мелкие веточки хвороста я вставляла в щели между половицами. В моем лесу ходили животные и люди, вырезанные из тетрадных обложек. Летом же главными действующими лицами были цветы. Они танцевали на балах, пели, переживали разные истории. Природа вокруг была очень пышной. Первыми весною появлялись синие пролески. Они покрывали сплошными потоками склоны в еще голых ярах-перелесках. Синева, вернее голубизна их была какой-то необычной, сказочной, небесной, появлялось настроение свежести, обновления жизни. Затем появлялись куртины фиалок лиловых, голубоватых, разных оттенков и очень ароматных.
В это время в лесу уже обозначался первый пушок на деревьях, распускались верба и ива. Всё было настоящим праздником и манило к путешествиям. Их я и совершала в окрестные яры в компании друзей - деревенских детей. Часто родители меня искали и звали, но удержать было невозможно. Летом появлялось большое разнообразие из лугового разнотравья: колокольчики, ромашки, красные смолки, шалфеи и многое, многое другое. Все они были действующими лицами в моих фантазиях и играх. Ну а осенью связывала снопы из сухих трав, складывала их в копны, подражая взрослым, строила навесы для их хранения и площадки для молотьбы. Кто-то из взрослых помог мне построить настоящую маленькую хатку из хвороста и глины под шелковицей возле дома. За нею я ухаживала, белила ее так, как это делают хозяйки на Украине, вокруг был маленький плетень и разная хозяйственная утварь. После, когда родители уехали в город, я долго вспоминала эту свою хатку, и появившиеся городские игрушки, куклы и прочее меня совсем не интересовали. Я выросла без них.

Свиридовская бабушка (по материнской линии).

Евдокия Михайловна Соколовская. Была вдовою, с пятью дочерьми, единственный сын, дядя Ваня: погиб в Красной армии в начале гражданской войны. Имела немного земли (наверное 2-3 гектара) в разных сторонах вокруг деревни. Отдавала соседям обрабатывать исполу.
Главным ее источником жизни была усадьба, довольно обширная. В ней она разводила сад, огород и много цветов. Мы жили рядом в отдельном доме, но и нас она постоянно кормила. И чего только у нее в усадьбе не было! Яблони, груши, орехи, сливы, вишни, кусты смородины и крыжовника, малина. Всё это она развела сама, ухаживала, умела делать прививки. Всё созревало в большом изобилии, перерабатывалось, сушилось на зиму, свежие плоды вёдрами раздавала соседям. Какой-либо продажи не было и в помине.
Зимою чай пили с молоком и сушеными грушами (чай – это условно, заваривалось что-то совсем иное), пастилой из фруктов. Больше всего мне запомнились увяленные сливы – венгерки с ореховым ядром внутри. Варила бабушка и маковики на меду. Сахара и конфет мы совсем не знали. Лишь изредка, раз в году, что-то подобное конфетам, яркое, мне покупала бабушка на ярмарке.
Большое место возле дома (хаты) всегда отводилось цветам. Дорожка от перелаза к хате обсаживалась георгинами. Под окнами цвел огромный куст олеандр. Зимовал он в кадке в хате, а весною его высаживали во дворе (это память о пребывании бабушки в гостях у ее братьев в Ялте, так же как и сорта дивных груш, росших в ее саду). Всё лето в палисаднике, сразу у перелаза, цвели маки, настурции, тагетисы, осенью – яркие астры. Посередине палисадника красовался большой розовый куст. У самого двора на шляху был колодезь. Проезжавшие останавливались поить лошадей и смотрели на это яркое цветение, спрашивали, чьё это. А посередине двора росла огромная пятиствольная груша. Плоды ее были простые, непривлекательные, но зато как прекрасно она цвела весною! Под нею была скамейка, на которой по вечерам всегда сидели обитатели усадьбы и какие-то гости, велись интересные беседы, часто просветительские, тон им задавала моя мама. Иногда пели, у всех ее сестер были хорошие голоса.
Что сейчас? На том месте, где было всё это богатство, - чей-то огород, сплошь засаженный кукурузой. Не сохранилось ни хаты, ни одного дерева, ни кустика. А земля, где был сад и цветник, глубоко вырыта и стянута бульдозером на дорогу под асфальт.
Бабушка трагически погибла в 1930 году. В усадьбе осталась самая младшая ее дочь, тётя Сеня, ходила в колхоз на работу. Зимой 32-го года ее обворовали. Унесли одежду и все запасы продуктов на зиму, она вынуждена была уехать в город. Ее позвала моя мама. Здесь рабфак, трудная учеба, пединститут. Пока была жива бабушка, тётя Сеня была очень живая, большая шутница и постоянно пела. Голос у нее был очень хороший (итальянское бельканто), пела она и в хоре. Хорошенькая, с синими глазами и черной вьющейся косой, запомнилась мне. А бабушка на ее песни и шутки говорила: «Це не перед добром». Так и вышло. Мужа ее убили в первые дни войны. Новорожденного сына выращивала в погребе (шли вокруг бои). После войны учительствовала в том же селе. Рано ушла на пенсию (гипертония) и получала около 50 рублей, жила в старой развалившейся хате, из милости проданной ей родителями погибшего мужа. Сама обрабатывала свой огород и помогала сыну учиться. Сын женился и жил в другом месте. Невестка ни разу не навестила ее, не помогла ни в чем и самое больное для тети – не пустила внука к ней в гости ни разу.

Свадьба Ули. 1922-й год.

В доме наших родственников в Свиридовке наискосок через шлях, где жили две двоюродных маминых сестры и их мать, – свадьба. Выходит замуж младшая – семнадцатилетняя Уля. Лето, за большим овальным столом много гостей, окна все настежь. Уля красивая, а сейчас особенно – в белом платье и фате. Жених – Линёв, коммунист, присланный в село делать революцию, запомнился мне в кожаной куртке и с
наганом. Я с мамой и отцом, он уже с нами и теперь судья. Вечером вокруг дома вдруг стрельба. Мы уходим через огород с картошкой, я на руках у отца. Потом рассказали о страшном переполохе в доме. Линёв выскочил и начал отстреливаться в темноту с крыльца. Невеста со старшей дружкой, моей тётей Варей, полезли за соседний сарай и
скрылись там среди навозных куч. Мать невесты с остальными гостями пряталась на печке и в чулане. Окружили дом и стреляли то ли друзья его неприглашенные, то ли бандиты. Они разбежались, но одного из них Линёв ранил, не мог он убежать со всеми, и его живого товарищи бросили в самый глубокий колодезь, что в улочке, ведущей к Глубокому яру. (Жизнь Ули не сложилась. В молодости она много флиртовала, Линёв [из-за нее] вешался, потом ее оставил, а она всю оставшуюся жизнь болела нервным расстройством, не работала. Жила на попечении единственной дочери.)

Ульяна. На фотографии подпись: "На вспомин Оксанi вiд Улясi Лiньовоi. 14/Х 1930 р".

Моя мама.

Ялта. Июль 1913 г.

Была старшей в семье. Окончила сельскую школу и настойчиво хотела учиться в гимназии. Бабушка была вдовой с шестью детьми. Мама требовала продать землю, а было-то всего около четырех десятин. В конце концов уступила, и половина земли была продана. Попала мама в гимназию сначала в Сосницу, а потом в Лохвицу. Училась блестяще. Вскоре появились у нее ученицы – отстающие девочки из богатых семей, и мама начала сама зарабатывать. Помощь бабушки свелась к минимуму. Окончила с золотой медалью, но так как гимназия была бедная, то это было только в аттестате, на бумаге. Классная дама говорила девочкам: «Учитесь у Соколовской труду и умению держать себя». По окончании мама стала учительницей - сбылась мечта ее детства - сначала в хуторской школе, а затем в большом селе Новая Гребля. Завоевала любовь и уважение местных крестьян. При ней земство построило новую красивую школу с большими светлыми окнами, она стоит и сейчас (типовая постройка Сластиона). Но дети плохо учились, приходили на уроки неподготовленными и всегда голодными.
На это она пожаловалась местному помещику С.Ф.Терешкевичу. На второй же день во время большой перемены во дворе школы появилась телега, на которой восседал его управляющий и стояли баки с едой. Гречневая каша, горячие котлеты, хлеб, молоко. И так продолжалось ежедневно вплоть до 17-го года. Дети повеселели, глаза у них заблестели, и учеба пошла нормально. Мама часто ходила в семьи, узнавала о жизни каждого, постоянно что-то рассказывала людям из прочитанного ею, о событиях в мире, о текущей политике. Одевалась строго, но красиво, изящно, всегда была с прической. Никаких огородов, хозяйства она не заводила, у нее были другие задачи, да и не было необходимости. Получала она 40 рублей жалованья и их хватало на жизнь и еще помогала матери воспитывать младших детей, покупала им материал на платья и разные гостинцы. Местные крестьяне говорили о ней: «У нас барышня сторублёва» - такова была высшая похвала. В 70-х годы местные проезжие из Новой Гребли старики еще вспоминали добрым словом эту учительницу.
После 1917 года (мне был уже год) мама возвратилась в родное село Свиридовку, т.к. жизнь изменилась, она не могла содержать няньку, не на кого было меня оставлять, а она ведь привыкла всё свое время посвящать школе, так было и после, всю ее жизнь, сколько мы помним ее.
В Свиридовке мама продолжала учительствовать, жила в своем наследственном доме, оставленном ей кем-то из родичей, рядом с хатой нашей бабушки (этот дом стоит и сейчас, в нем живет кто-то из местных колхозников). Бабушкина же хата и усадьба, как я уже говорила, не сохранилась.



Тот самый "наследственный" дом в Свиридовке, 70-е годы. Слайд Зои.

Из письма Зои от 5 августа 1997. "Новая Гребля напомнила мне разные события: в 1918-м году маму там судили за то, что она барыня, заставляет прислугу (уборщицу) убирать классы. Судил ревтребунал (солдаты). И после этого мама ушла оттуда в свиридовскую школу. Но она им дала хороший ответ, "просветила" их, но оставаться там больше не хотела. Но люди к маме хорошо относились, и она им много помогала. Школу построили при маме по ее инициативе. А творили всякие гадости большевики и всякий сброд после революции. После войны, в 50-е годы, старожилы маму еще помнили и очень хорошо о ней отзывались.

И еще запомнила рассказ мамин о самоубийстве учителя в расположенном рядом классе. Он начал стрелять в себя при маме и умер. Был влюблен в матушку, условились, что она придет к нему и они убегут вместе. Детей она оставляет батюшке. Но он не дождался ее, что-то ее удержало дома и он решил покончить с собой. Тогда такие случаи почему-то были часты и в моде".

Оксана Васильевна Соколовская, тётя Сеня.

Еще воспоминания. По окончании школы мы с Ирой Кульбицкой поехали в Свиридовку. Тётя Сеня уже была одна, но у нее жил дед Гнат из Билогорилки, он был какой-то родич. Был женат на их тётке Соколовской, необыкновенной красавице. Рассказывал нам о ней: як пiде в церкву, то люди не стiльки моляться, а на неi все дивяться. Менi мати казала – я б ii в церкву не пускала i на нiй те намисто порвала. А менi гарно, що в мене така кукла [как пойдет в церковь, так люди не столько молятся, сколь на нее смотрят. Мать мне говорила, чтобы я ее в церковь не пускал и ожерелье с нее сорвал. А мне нравится, что у меня такая кукла]. Но в 30-м году его раскулачили и сослали куда-то под Вологду, его с этой «куклой» и дочкой. Через год вернули, но имущество не отдали, и они перебивались у людей. Дед жил у тёти Сени, пас корову и всё делал по хозяйству, а его жiнка i дочка жили в другом селе – тоже у родичей. Дед зла не держал и рассуждал – «оте все пройде, що наробили [все пройдет, что они наделали]», рубил дрова и песни пел. Осенью, когда уже начались морозы, пришли из сельсовета к тёте Сене: «Кулака приховуеш, щоб вiн у тебе не жив [прячешь кулака, пусть не живет у тебя]». Ушел от нее дед, ночевал где-то в чужих сараях и замерз ночью насмерть.
А тётю Сеню вскоре ограбили. Пришла она вечером после работы в колхозе – двери, окна ее хаты настежь, и в хате пусто. Унесли все продукты, что она наготовила на зиму и все ее вышитые рушники и сорочки. Она написала об этом нам в Житомир, и мама скомандовала, чтобы она покинула село и ехала к нам. И они поселились с тётей Варей в старом доме рядом с дядей Колей. Тётя Сеня пошла на рабфак, и так началась ее карьера сельской учительницы.
Хату деда в Билогорилке я помню, папа ходил к нему по каким-то хозяйственным делам и меня брал с собою. Моста не было, и переходили Сулу по кладкам. Я на руках у папы и боялась смотреть вниз, там река была глубокая.
А хата деда была обычная, под соломой, и ничего богатого у него я не приметила. Вот такая была расправа.



Оксана Васильевна Соколовская.
4.01.1907 - 21.03.1988

Тетя Сеня (Оксана Васильевна Соколовская) незадолго до войны вышла замуж за Михаила Усенко. У них родился мальчик Алик. Война застала их в Кочубеевке Полтавской обл. Муж погибнет в самые первые дни войны. Она пишет письмо в Ленинград своей сестре Наталии. Наталия только что туда приехала с Ритой к дочери Зое, их там застала война.

12 июля 1941 г.

Дорогая Зоечка!

Получила от твоей мамы письмо из Ленинграда еще 27 июня, которое она писала еще до войны - 20 июня. Я очень довольна, что она там была в Ленинграде во время бомбардировки Житомира, но мне интересно, где она сейчас, уехала ли в Житомир или до сих пор в Ленинграде. Я также беспокоюсь о Варе, где она и жива ли она, я ей сразу написала, когда началась война, но от нее нет никакого известия. Здесь, в Кочубеевке, говорят, что из Житомира уже едут переселенцы и беженцы в Полтавскую область, но я сама не видела. Прошу тебя, Зоечка, если получишь письмо, сразу напиши о маме, где она и знаешь ли ты что-нибудь о Варе. Я сижу в Кочубеевке, в Свиридовку не придется поехать, так как сейчас разъезжать нельзя. Я в отпуску, но Миша работает на практике и его не отпустят, да и военкомат не отпустит. Он тоже на днях пойдет на фронт. Так что время сейчас очень невеселое. Имею сына, но он несчастный, что в такое время родился. Сейчас сижу в комнате и никуда не выхожу, потому что не на кого бросить маленького. Квартира плохая тем, что возле нее нет ни одного деревца, один огород, так что негде свежим воздухом подышать ему и мне. Мы предполагали быть в Свиридовке, но в связи с военным положением все наши планы рухнули. Приходится сидеть мне iз синочком в Кочубеевке и грустить. Напиши мне о себе, как ты там. Пока что всего хорошего. Целую тебя крепко. Сеня.

Адрес: ст. Скороходово, с. Кочубеевка Чутовского р-на Полтавской обл.

Отъезд из Свиридовки.

Усадьба Терешкевича, 1970-е годы


Это было осенью 23-го года. Настояла мама. Отцу же здесь нравилось. Он дружил со многими умными людьми, особенно со стариками-крестьянами. Завел ульи и очень ими увлекался. Они стояли у него в лесу – Лаптуре - у кого-то из местных таких же увлеченных пасечников. Помню, часто ездил туда на своей бричке, запряженной лошадкой Сироткой, и меня брал с собою.
А маму заставил собраться такой случай: у нас в саду часто собирались мамины коллеги – учителя. Однажды пили чай в саду за большим столом, накрытым длинной скатерью. Вдруг из-под него вылез местный активист – Журавель. «Хотел поинтересоваться, о чем рассуждают педагоги». До этого он руководил разгромом поместья Терешкевича и устанавливал советскую власть в селе. Был одним из главных, наряду с Линёвым, здесь в те годы. После войны я узнала, что он спился, бросил семью и исчез где-то в других краях. Но во время оккупации налетел на немцев, которые искали его хату. Указал на чужую, те пошли и в упор расстреляли открывшего им дверь хозяина.
В начале 20-х годов, помимо частых банд и каких-то тяжких проишествий, у меня запечатлелся еще страх перед волками. Они развелись в окрестных ярах-перелесках, и я часто слышала рассказы о гибели людей от встреч с их стаями. В одно прекрасное зимнее утро волки посетили и бабушкину усадьбу. Соломенная крыша на сарае зияла огромной дырой, а внутри была кровь и остатки задранных ягнят. Потом я задавала маме вопрос: что страшнее, волк или солдат?


Уезжали мы поздней осенью на лошадях до станции Юсковцы. Погрузили на воз тюки с постелями и одеждами. Бабушка очень плакала, и мы тоже. Провожали нас до самой станции мамины сестры. Шли пешком, так как дорога была очень грязная и лошади еле тащились. Впервые я увидела поезд и совсем другой, необычный мир. По дороге смотрели с папой в окно, и он рассказывал мне о знакомых местах.
Особенно интересно было на мосту, когда подъезжади к Киеву. Был виден Владимир с крестом в ярких лампочках (сейчас памятник не виден, чем-то закрыт, зарос, застроен). Ночевали на Глубочице в семье папиного товарища по гимназии и университету. Мне, дикарке, всё было чуждо и страшно. Наконец приехали в Житомир, где жили папины мама – моя вторая бабушка, Альфреда Ивановна и его сестры и братья. Остановились мы в доме дяди Володи на окраине города. Это было низкое место, изрезанное тупичками и переулочками. По бокам были две деревянные кладки, а под ними вода. Всё нам здесь не понравилось. Вид этих убогих улочек усугублялся поздней осенью, слякотью и грязью. Мы с мамой отошли куда-то в сторону, стояли там и плакали, чтобы никто не видел. Папе же надо было устраиваться на работу, но оказалось, что его юридическое образвание надо было дополнить новыми знаниями: сдать экзамен по марксизму-ленинизму, советскому праву и еще что-то. Он готовился, а нас с мамой увез папин брат, дядя Лёня, за 30 км на хутор Крутая. Там он преподавал в школе и маму взял в помощники. Но до отъезда мы впервые побывали в кинематографе. Ходили во главе с дядей Володей несколько раз, и мне запомнился фильм «Всадник пампасов», американский, невероятно трюковый. Когда же возвращались, то в нашем переулочке были крики и стрельба. Вынуждены были лезть через забор и пробираться к дому чужими огородами в полной тьме. В городе были грабежи, убийства, и благоразумные люди не очень-то выходили, но мы отважились ради кино.
В Крутую добирались на лошадях. Ехали весь день и попали к дому лишь ночью. По дороге были сплошь сосновые леса, много песчаных мест, и лошади еле тащили телегу. Проезжали очень красивое место – замок и монастырь на горке среди сосен. Кажется, называлось это место Тригурье.
Хуторок Крутая состоял из нескольких домиков, окруженных стеною сосен, было чувство затерянности и одиночества. Но вскоре отец нас забрал. Он сдал экзамены и пришел за нами пешком ночью.
Обратный путь запомнился: когда въехали вечером в город, произошло чудо. Город был ярко освещен, залит огнями. На главной улице сверкали витрины, веселые, яркие, со множеством товаров. Висели ткани, стояла посуда, игрушки, всё сияло, как в сказке. Оказывается, это ввели НЭП.



Монастырь Тригурье.

Кононыха.

Напротив нашего дома, в котором в большой комнате, выходившей окнами на шлях, заседал суд, жила крестьянская многодетная семья. Дети все были мальчики, пять или шесть душ. Их мать постоянно сердилась и кричала на них. А я наблюдала из-за своего плетня, близко же никогда не подходила, так как она казалась мне очень страшной, просто ведьмой. Ходила она в черной запаске, белой сорочке, на голове очипок. Был такой случай: кто-то из ее детей разбил стекло в окошке. Это была большая беда, так как негде стекло взять. Она тужила, а потом схватила веревку и потащила виновика в хлев вешать. Мой отец увидел эти действия, быстро перескочил через плетень и отнял у нее в сарае хлопца. Через несколько дней ее вызвали в суд и оштрафовали за издевательство над детьми. После того были и другие детские прегрешения, но теперь она бежала на огород и там громко причитала: что ж ей делать, «от таку шкоду наробив, та не можна бити, що ж менi робити! [Он так набезобразничал, а бить нельзя, и что же мне делать!?]»
Через несколько лет я гостила у бабушки, и вот зачем-то пришла она. Впервые увидела ее вблизи. Она же красавица! Стройная, высокая, лицо смуглое, с правильными чертами, нос слегка с горбинкой, глаза карие и черные брови. Носила на коромысле воду не сгибаясь, гордо покачивала бедрами. Детей своих всех родила дома, чаще в сарае. Вставала и тут же шла хозяйничать. «Пiшла корову доiти i знайшла Серьожку» - объясняла она соседкам.
В 30-м году возглавила бунт против коллективизации. Семья ее была бедная: корова, лошадь, немного земли. Сыновья все выросли, все были на фронте в 41-45 г.г. и живые возвратились. Но она до этого не дожила. Ее муж, тихий и безответный, пережил ее, но умирая просил, чтобы не хоронили рядом с нею. История с экзекуцией ее сына еще живет в людской памяти. Меня встретила пожилая женщина и сказала: «Це ж ваш батько врятував мого чоловiка, як мати його вiшала [Это же ваш отец спас моего мужа, когда мать его вешала]».
Еще живет в памяти о деятельности моих родителей и такое: очень пожилая женщина, когда я назвала свою фамилию, сказала – «це ж ваш батько варив мило и нас тут у селi снабжав, як була розруха [Ваш отец ведь варил мыло и снабжал село, когда была разруха]». Вспомнила и я. Действительно, отец освоил это производство дома, собирал от людей бараний жир, привозил из Лохвицы каустическую соду, и мыло у него получалось отличное. Им снабжал всех в селе, кто нуждался.

Кодня. 1924-й год.

Отец получил работу в суде в местечке Кодня в 25 км от Житомира. Позвал нас с мамой, когда получил там жилище. Наверное, это был конец 1923 года. От железнодорожной станции шли несколько километров пешком. Дорога – сплошная жидкая грязь, но у нас на ногах грубые сапоги, еще свиридовские. Шли долго, выбились из сил. Кодня состояла из трех отдельных поселений: местечко на горке, заселенное главным образом евреями, украинское село Закусиловка, через него-то мы и шли, и польское село, где раньше жила шляхта.
В центре же был огромный старый парк с полуразрушенным домом графа Ледоховского. Дом двухэтажный, зиял выбитыми окнами. На высоких деревьях вокруг гнездились густо вороны и постоянно кричали. Напротив парка был костел действующий, но в его служебных зданиях располагался суд. За костелом начинались так называемые валы. Высокие длинные насыпи, поросшие вишнями и сливами. В них иногда образовывались провалы и видны были подземные ходы. Говорили, что это оборонительные сооружения гайдамаков. Здесь проходили страшные кровавые события в 17-м веке. В народе говорили: «Щоб тебе лиха Кодня взяла!» («Щоб тебе свята Кодня не промайнула!») Дом, в котором нас поселили, стоял в отдалении от селений, на пустыре. И ночью его не раз окружали какие-то банды, требовали отца на расправу. В суде разбирались дела в основном уголовные, поражение страхами у меня продолжалось и здесь. Но остались и приятные вспоминания: отцу платили гонорары за ведение дел сахаром (была тогда частная адвокатура). И вот чудо – я с родителями и каким-то количеством сахара в мешочке идем в местечко, в кооперацию, и за него нам дают материю. Настоящую бумазею, ситец и еще что-то. Запомнился даже цвет этих тканей. Ведь до этого мы ходили во всём домотканном из грубого конопляного полотна, которое пряли и ткали в Свиридовке. Мама после таких покупок сразу же принималась кроить, шить. Она ведь умела делать многое. В Свиридовке шила туфли из материи на веревочной подошве, красила бузиной и вышивала платья из грубого полотна. Научилась всему этому сама и даже в школе преподавала такой труд. Здесь же оказалась такая роскошь, такие возможности. Вскоре в магазинах началась продажа за деньги, товары появились, как из-под земли. Помню, отец привел меня в магазин уже в Житомире, усадил в кресло, сбросил веревочные лаптики и попросил продавца подобрать девочке обувь. И тут продавец с радостью начал меня обувать. Были куплены настоящие ботиночки, туфельки и сандальи. Чувствовала себя принцессой из моих цветочных сказочек в своей деревне. Поездки в Житомир участились. Папу вызывали по делам, а мы с мамой - в гости к бабушке, тётям и дядям и просто за покупками. Зимою чаще всего ездили на крестьянских санях, летом папа нанимал извозчика – настоящий экипаж на рессорах.



Кодня. Казацкий памятник-курган.

Бабушка житомирская.

Альфреда-Мария Янушевич, урожденная Богданович. Жила с семьей папиной сестры тёти Сони. Снимали квартиру в доме Павленко. В нем же, дверь напротив, жила другая папина сестра – тетя Женя. Дом был большой, деревянный, с красивым балконом, выходившим в просторный сад. Весною в нем цвела сирень. Перемежались кусты бледно-розовой и темно-лиловой. У балкона росли бульдонежи. Дорожки широкие, посыпаны гравием, обсажены разными луковичными многолетниками. Осенью на деревьях красовались яблоки, груши, сливы, росли кусты кизила с красными ягодами, горела гроздьями рябина. Всё это богатство мы увидели весною. Приезжать же начали зимою. Входили в дом и попадали в квартиру, где была бабушка. Обычно это было еще утро и на столе у нее шумел большой самовар. К чаю у нее был свежий очень вкусный серый хлеб и масло.
Бабушка была небольшого роста, очень миловидная, выглядела молодо, всегда очень опрятно одетая и причесанная. От нее веяло спокойствием и доброжелательством. Никогда не слышала, чтобы она кого-то осуждала или сердилась. В ней светилось какое-то внутреннне благородство. Жизнь же была ее очень нелегкой. Одна вырастила пятерых сыновей и двух дочек. Дедушка покинул ее, когда младший сын еще не родился. В течение 20 лет отсутствовал и ей ничем не помогал и не давал о себе вестей. Средства к жизни бабушка добывала своим трудом: кроила, шила, готовила обеды студентам (столовникам). Жилище снимала обычно на окраине города – флигель в частных усадьбах. Когда старшие подросли, то помогали тянуть младших. Отец мой зарабатывал на жизнь уроками, также и его старшая сестра, тетя Женя. Детей своих бабушка очень любила, а они к ней отосились с большим уважением. Папа мой, ее старший сын, говорил ей «Вы» и при встрече целовал руку. Когда шел навещать, то одевал белую рубашку, галстук, брился – это значило «иду к маме» - как на праздник, шел о чем-то рассказывать, чем-то поделиться.

1910 год, Житомир. Пигулёвский переулок №16, хозяин Лукашевич.
Бабушка Альфреда Ивановна с шестью из семерых детей. Нанимала с семьей полдома. Она держала квартирантов, которых столовала, обстирывала и обшивала. С ее помощи и еще помощи родителей, которые жили в Бердичеве, кормила и поддерживала, учила всех детей своих. Уже в то время работала учительницей в Бердичеве тетя Женя. Тетя тоже всячески старалась поддержать эту дружную, трудолюбивую семью.
На фотографии: Женя (крайняя слева) - самая старшая. Закончила гимназию с золотой медалью. Ей было в это время 25 лет. Приехала в гости из Бердичева; Василий, отец Зои (23 года, стоит справа), Володя (22), Коля (10), Соня (14), Арсентий (5 лет). Табличка на дверях - "Каминский, фотограф" - квартирант. Цветочки около дома выращены бабушкой и Соней. (Написал Юра (Георгий) Янушевич, сын дяди Коли, Николая Ипполитовича Янушевича.)

Могила дедушки Зои Ипполита Ивановича Янушевича и бабушки Альфреды-Марии Янушевич на житомирском Русском кладбище.

Бабушка Альфреда-Мария Янушевич

Бабушка Зои - по материнской линии Сангушко (1865 - 1945) с внучкой Таней /Новосельской/, 1930 г. У нее было шестеро детей: Софья, Василий /отец Зои/, Николай, Леонид, Владимир, Арсентий.

ОВРУЧ

Овруч. Улица Советская.

Папа получил назначение в окружной суд и мы переехали в Овруч осенью 25-го года. Сняли квартиру за городом, в деревянном одноэтажном доме, у хозяина Иванюшко. Улица называлась Большая Советская (дом 96). Это была главная магистраль города, тянувшаяся с юга на север. Там, где мы поселились, на северном ее конце, она выходила в поле. На горизонте стеною синел лес. Дома были лишь по одной стороне, чётной, на противоположной ярко зеленело озимое поле. Для того чтобы попасть в центр города, надо
было миновать пустырь, весною и осенью - большую лужу на нем, пройти мимо кладбища, вновь пустырь и здания тюрьмы, за ними начинались тротуары и регулярные городские постройки. Дома были одноэтажные с садиками вокруг, лишь в самом центре были двух- и трехэтажные. Тротуары выложены крупными неровными кусками гранита или песчаника. За нашим домом среди поля виднелась усадьба городской больницы. В снятой нами квартире было две комнаты всего, но они были просторные, с большими окнами, веселые. Кроме них, был еще коридор и застекленная веранда. В комнатах приятно пахло грибами. Большие связки сушеных белых грибов постоянно хранились у мамы в фанерном ящике, служившем ей туалетным столиком, а мне местом пряток. В большой комнате, где я спала на диване, перед окном стояла кадка с огромной, почти до потолка, китайской розой (гибискус). Периодически она покрывалась крупными красными цветками. За окнами же был узкий палисадник, и осенью, когда мы только поселились, в нем еще доцветали темно-лиловые георгины, распространяя тонкий характерный аромат. Усадьба была обнесена невысоким деревянным забором, в ней был плодовый сад, огород, сараи. Всюду было чисто и по-хозяйски ухожено. Вода же, колодезь, была где-то далеко и часто, особенно зимою, с нею возникали трудности. Вблизи наших окон была калитка на улицу. Она как-то уныло визжала, как бы плакала, качаясь от ветра на железных петлях. Днем я эти звуки не замечала, но по вечерам они наводили тоску, особенно когда я оставалась одна дома. Хозяева на своей половине рано ложились, я же постоянно мучилась в страхе – почему не идут [родители]? – прислушивалась, но в ответ только уныло скрипела калитка. Однажды зимою их [родителей] не было очень долго. Уже 12 и час ночи, а ведь пошли в киоск за газетками. Я не выдержала, сунула ноги в огромные валенки и побежала искать. Была метель, вьюга, я бежала через сугробы, ничего не замечая. Остановил меня часовой у тюрьмы. Подошли две женщины, расспросили и уговорили вернуться домой, отвели и пообещали пойти их искать. И действительно, встретили возвращавшихся, и сразу же: «вы знаете, ваша девочка…» и т.д. Испугали их этим вступлением. Но дома мама на меня очень сердилась. Папа же защищал: нельзя вечером оставлять ее одну. Я успокоилась сразу, хотела только согреться и уснуть. В эту же зиму появилась на свет моя сестра Риточка. Вначале меня мучила ревность, но вскоре мне девочка понравилась, я примирилась, главное же, теперь они не смогут надолго уходить из дома и оставлять меня одну.




Овруч. Здание 1910 г.

Появившаяся сестричка Риточка (16 января 1926)

Риточка с няней. Овруч, 1926 г.


Овруч. Отец, Василий Ипполитович, мама, Наталия Васильевна с Риточкой на руках и тётя Варя.











Риточка с куклой у нашего пианино "Arnold Fibiger".

Болезнь мамы.

В марте 1926 года мама внезапно заболела. Возвращалась из города, было сыро и ветрено, вначале почувствовала озноб и легкую простуду, но вскоре появилась высокая температура, распухли суставы, и она слегла надолго. Диагноз был: ревматическая атака сердца; болезнь проходила в тяжелой форме, температура до 40 градусов держалась более месяца, ничего не помогало. Помню тяжелое настроение у всех в доме, запах лекарств и мазей, которыми растирали распухшие суставы. А Риточке было только два месяца. Ее искусственным кормлением занялся папа, всё было сложно, так как тогда еще не было готовой пищи для таких младенцев. Но для нее была нанята старушка няня, которая проводила с нею время в саду (коляски тогда я что-то не помню, их, возможно, в продаже не было). Няня была нанята помимо жившей у нас основной домработницы Тани. С большим трудом и очень медленно мама выкарабкивалась из болезни. Уже была весна в разгаре, цвели фиалки, затем сирень, а мама всё не поднималась с постели; я, выйдя из дома, по дороге в школу тихонько плакала. Но на обратном пути вдруг забывала обо всем, и несло меня куда-нибудь к весеннему болоту, где кричали лягушки и желтели калужницы. За это часто бывал мне выговор и порицание – за исчезновение неизвестно куда, грязную одежду и мокрые ноги, но какого бы то ни было строгого наказания не было. Когда мамина болезнь как будто прошла и врач разрешил встать с постели, оказалось, что ходить она не может: задыхалась, отекли ноги. Очень медленно она передвигалась сначала по комнате, позже по саду возле дома. Осенью по совету врачей мы отправились в Кисловодск. Мы – это мама и я с нею в качестве помощницы и компаньонки. Мне было десять лет. Маленькая Риточка была всё это время на попечении папы, но к ним приезжала на помощь тётя Варя, мамина сестра из Свиридовки, и бабушка, папина мама. Когда спустя два месяца мы возвратились из Кисловодска, то запомнила, что в доме хозяйничала папина мама Альфреда Ивановна. Было как-то спокойно и очень уютно от ее присутствия. Пахло грибами и каким-то особым брусничным вареньем, которого она наготовила для лечения мамы несколько глиняных банок. Кисловодск маме помог: с такой болезнью сердца она очень много лет затем работала в школе, закончила вечерний пединститут, пережила 37-й год, первую зиму в блокадном Ленинграде, эвакуацию и многое другое. Тогда, в Кисловодске, мое присутствие оказалось необходимым. Мы сняли частную квартиру за парком, маме и там велено было лежать, лечение долго не назначали. Я же с удовольствие бегала на рынок за продуктами, доставала маме талоны к врачу, помогала готовить еду и убирать комнату. Но я успевала и обегать окрестности, знакомиться со всеми знаменитыми местами, ведь это был Кавказ, Лермонтов… Но это уже другой рассказ.




Открытка Зои из Кисловодска.


Зоя с мамой в Кисловодске, 1926 г.

Хозяева первой квартиры (Большая Советская, 96)

Глава семьи, Иванюшко, пожилой человек, был постоянно занят. Имел лошадь, еще какую-то живность и землю за городом. Летом вставал до восхода. В три часа утра уже слышалась его команда домочадцам, запрягал и уезжал в поле. Дома хозяйничала его жена Варвара Фоминична, худенькая, постоянно жалующаяся на плохое здоровье. У них было четыре дочери. Две старшие замужние жили отдельно в построенных, по-видимому, отцом, домах. Была дочь Лида, лет семнадцати, хорошенькая, на выданье, работавшая в городе в какой-то конторе, и самая младшая, моя подружка Зина. Ей-то доставалось больше всех, должна была постоянно после школы помогать родителям по хозяйству и в моих походах и играх принимала мало участия. Иванюшко много лет был грабарем (на постройке железной дороги возил землю). Но и теперь постоянно трудился в своем хозяйстве и семью заставлял. Руки у него были огромные, черные, со скрюченными пальцами. Папа говорил: «вы эксплуатируете только себя» на упреки в том, что он якобы «кулак». Мама часто вспоминала добрым словом Варвару Фоминичну, она во время маминой болезни по утрам тихонечко пробиралась на нашу половину и поила ее горячим чаем. По утрам у хозяев в кухне готовилась еда. Огромный котел картошки в мундирах парил на лавке (она варилась и для животных). На стол ставилась сковорода с горячим жареным салом и миска квашеной капусты. Все ели с большим аппетитом, и я с ними заодно. Дома же мама постоянно сердилась: ничего не ест, какао не пьет, булку с маслом и ветчиной не хочет, икру черную в рот не берет… Да, помню, как мама уговаривала меня, но икру я так и не попробовала. Вид ее мне был противен. Во время блокады я не раз, проснувшись в темноте, перебирала в памяти завтраки в хозяйской кухне и всю нашу тогдашнюю жизнь в Овруче. В начале тридцатых годов (мы уже не жили в Овруче) получили родители известие о том, что Иванюшко и вся его семья были раскулачены и сосланы в Сибирь. Дома, землю и всё имущество у них отобрали. Судьба моей подруги Зины осталась не известной для меня.

Семейное фото. Овруч, 1928 г.

Мама Зои, Наталия Васильевна, Зоя (12 лет), Риточка на руках у папы, Василия Ипполитовича.

Новая квартира. Овруч

У папы расширилась частная практика, клиенты начали постоянно ходить на дом. Возникла необходимость в третей комнате. Переехали на новую, недавно выстроенную улицу. Все дома на ней были тоже одноэтажные, но более просторные, с большими окнами, на которых красовались тюлевые занавески. Запомнились именно они, так как у всех были разные, но равно нарядные. Пахло свежей краской и сосновым деревом. В одном из таких домов нам сдали три комнаты. У папы появился отдельный кабинет. Мне в нем отвели место для приготовления уроков, и иногда я могла наблюдать посетителей. Запомнились приходившие из сёл крестьяне в белых домотканых одеждах, подстриженные в кружок. Большей частью это были пожилые люди, «деды». Дела их были о земле, разделе ее внутри села или между родственниками. Были и страшные убийства из ревности, мести, иногда пьяных драк. Запомнился старик, всё искавший убийцу сына «на гулянке»; однако виновного так и не смогли установить. Он же всё приходил и надеялся найти. Произвела на меня сильное впечатление женщина, хлопотавшая о сыне, приговоренном к расстрелу за переход польской границы. Папа ходил к нему в камеру смертников, писал просьбу о помиловании, кажется, Калинину, и приговор был отменен. Приходила шумная бабка по какому-то гражданскому делу и всё требовала: пишить бумагу, пойду до Петровича. Папа написал, она съездила и добилась своего, потом приходила и очень красочно рассказывала, как ее там принимали (в Харькове у Петровского). Часто приходили местные торговцы-евреи по различным имущественным делам, несправедливым налогам и т.п. Отец был очень профессионален, образован, юрист по призванию. Всегда внимателен и многие сложные дела ему удавалось распутывать. Слышала похвалы ему от местных евреев: товарищ Янушевич – это же голова, какой человек, дай бог ему здоровья! А мадам Янушевич, какая женщина! Ммм… Ах! Часто бывали выездные суды в отдаленные районы, в глухие полесские сёла. Мы с мамой всегда переживали при таких поездках отца, особенно боялись Славечного. Ведь там в 25-м году после заседания папе поранили топором голову (а дело было о земле, часть ее отсудили неимущему брату от имущего). В некоторых селах среди глухих болот в 26, 27 г.г. не знали о советской власти, крестьяне считали, что по-прежнему ими правит царь Николай. После интересных каких-то острых процессов в доме к обеду собирались папины коллеги. Их беседы были содержательны и часто очень остроумны. Мы с мамой получали большое удовольствие от такого общества. Рассказывали о гражданских, иногда довольно комичных делах, и у них употреблялось выражение: «суд полез под стол», т.е. заседавшие пытались скрыть смех. Самой яркой и привлекательной личностью из друзей и коллег отца был Константин Михайлович Солуха. Они учились вместе в Киевском университете. Студенческий дух и взаимоотношения они сохранили на всю жизнь, и их встречи в нашем доме всякий раз становились для всех праздником. Константин Михайлович был образован, обладал большим чувством юмора, всегда доброжелателен, красив внешне. Запомнилась его милая улыбка, делавшая его немного похожим на тогдашнего кумира кино Дугласа Фербенкса. Особенно располагал к себе нас, детей. У него был сын Витя 9-ти лет, беленький застенчивый мальчик. Я с ним играла в куклы, а Риточке в три года не скрывала, что влюблена в него. Целовала ему руку и всем заявляла, что это ее жених. Витя краснел до слез, а Константин Михайлович говорил: «ничего, терпи, будет время, кода пожалеешь, зачем эти слова были сказаны так рано».
Последний раз я видела Константина Михайловича в Житомире в 34-м году. Он приезжал к нам из Гадяча, где работал в качестве юрисконсульта. Был всё таким же милым, своим человеком. Вечером я собиралась в театр (было мне 17 лет), за мною зашел молодой человек, а Константин Михайлович взял скамеечку, сел под печку и сказал папе: «Вася, теперь наше место здесь».
Из Овруча уехал он и его семья в то же время, что и мои родители – в конце 29-го или 30-го года. Они были «вычищены», т.е. изгнаны из коллегии оборонцiв (адвокатов), а за что – мне так и осталось непонятным. Но и частная адвокатура вскоре была ликвидирована. Чем это всё мотивировалось, я не знаю, видимо, начиналась общая тенденция движения к беззаконию, расцветшему небывало чуть позже. Из поколения адвокатов старше папы (царских) запомнился Боголюбов. С молоденькой женой (в три раза моложе его) часто бывали у нас в доме. Он хорошо исполнял русские романсы, видимо, когда-то учился петь, у нас же было пианино и была знакомая дама, караимка, Нина Абрамовна, которая хорошо аккомпанировала и сама пела. Вечерами в окнах нашей квартиры был теплый оранжевый свет, и на улицу доносились музыка и пение. Такие домашние концерты доставляли радость (ведь тогда не было телевидения), создавали особое настроение. К сожалению, теперь это всё навсегда ушло из жизни.



Наталия Васильевна (стоит, в темном платье), мама Зои, в обществе друзей и гостей. Овруч. 1929 г.

Овруч. Немного истории.

Овруч. Церковь Св.Василия.

Говорили, что Овруч – столица древлян (откуда эти сведения – не знаю, кто они были – тоже не могу сказать). В школе нам об истории города ничего не рассказывали и на экскурсию к храму не водили. Но то, что он очень древний, не вызывало сомнения даже при первом же взгляде на него. Узкие окна, стены, сложенные из крупных неотесанных камней, - весь облик внешний такого же типа, как видела в Старой Ладоге во взрослом состоянии, позже нашла сведения об этом храме в специальной монографии, изданной в 80-е годы. Но тогда, в детстве, храм привлекал необычностью и загадочностью как-то особенно. Усилило интерес и событие: в центре города в один прекрасный день на тротуаре образовался провал. Его огородили и говорили, что обнаружился подземный ход и что он ведет к храму. В городе сохранялись и интересные названия: Древлянская улица, Игоревский переулок, Посад, предместье с запада называлось Гачище; были и другие, но не запомнила. Местные жители называли этот храм «монастырь», видимо, в какие-то годы он им и был. В прилегающих постройках, окружавших непосредственно церковь, при нас жили еще монашки, и мы с мамой ходили к ним заказывать шитье одеял.

Природа.

Шишкин. Болото в Полесье.
Местом самого большого притяжения конечно же был лес, тот самый, который синел на горизонте. От дома до него было 5 или 6 км. Главное, надо было найти компанию взрослых и отпроситься у родителей. Последнее часто сопровождалось слезами, но в конце концов разрешение давалось, и какое счастье было накануне готовиться к походу! Надо было с вечера приготовить еду, посуду для ягод или грибов, сговориться с Зиной, чтобы рано разбудила. Обычно летом выходили сразу после восхода солнца, до жары. Лес был сосновый, но встречались в нем и дубы, и березы. Весною в нем сплошными коврами цвели лиловые фиалки. Они были почти без запаха, но зато такие крупные, свежие. В маленьких ямках-«блюдцах» стояла прозрачная, слегка коричневатая вода. Весною вокруг них цвели желтые калужницы. Ближе к лету в этих блюдцах можно было и купаться. В июне начиналась пора земляники и черники. Осенью же, когда начинали желтеть листья, появлялось много рыжиков и лисичек. Из этих походов всегда хотелось что-то собрать и принести домой. Особенно интересно было, когда нас, нескольких детей, собирал священник, пожилой и очень милый человек. Он ходил с нами далеко в глубь леса, учил ориентироваться по сторонам света в пасмурную погоду, разводил костер и показывал, как готовить еду на нем. На длинные палочки мы насаживали грибы вперемежку с кусочками сала и держали их над огнем, поворачивая. Эти костры и привалы возле запомнились на всю жизнь. Осенью мы также собирали букеты: яркие веточки с плодами бересклета, ягодами шиповника и боярышника. Но больше всего нас привлекала дереза, вечнозеленое растение, стелющееся по поверхности болот. И мы украшали стены в классе, приносили и домой. В народе же существовало поверье, что дерезу нельзя держать в доме – она приносит несчастье.

Долина реки Норинь совершенно безлесная, берега реки плоские, глинистые, и если стать на таком берегу и начать на него нажимать ногами, то почва постепенно начинает пружинить, раскачивается, как матрац, и в конце концов затягивает ноги в выступающую жидкую грязь. Такое раскачивание берега доставляло большое удовольствие нам, детям. Но такие места становились опасными взрослым неискушенным людям. Однажды мы были с мамой на прогулке и она, ничего не подозревая, вдруг по колени погрузилась в жидкую грязь. Мама очень возмутилась, куда я ее завела. Пришлось на берегу отмывать и сушить ее одежды, прежде чем пуститься домой. Мне же вспомнилось описание в романе Соловьева «Княгиня Острожская» гибели всадника вместе с лошадью, попавшего в Полесском лесу в трясину. О таких случаях мне рассказывала мама задолго до Овруча, а теперь сама испытала это. Убедились также, что название реки вполне соответствует ее коварным свойствам. Купаться в ней было также неприятно, вода мутная и дно топкое. Но с папой мы ездили на станцию Игнатполь, на одну остановку южнее Овруча. Там протекает река Уж (вьется среди скал и камней). По преданию, в ней купалась княгиня Ольга. Дно этой реки каменистое, вода чистая, но течение быстрое. Вверху, над скалами, был сосновый лес и росли куртины лилового вереска.





Река Уж в Игнатополе.

Овруч. Школа.

Овруч. Собор.
Оставила мало впечатлений. Ходить я начала сразу во второй класс. Читать и писать я научилась задолго до нее как-то совсем незаметно. Во втором классе с начала года мы без конца учили революционные вирши (школа была украинская). Запомнила, как мучилась с таким произведением: «Червоний Киiв». Знания получала дома от родителей. Главными книгами в тот первый год были Пушкин и Лермонтов. Очень увлекалась стихами Лермонтова, тихонько плакала над колыбельной, когда же прочла пушкинского «Онегина», ходила больная всю первую школьную осень. Путь к школе был длинный, она была на противоположном от дома конце города. Там же находился известный монастырь, очень древний, говорили, что он построен Владимиром вскоре после Крещения Руси. Он постоянно привлекал внимание, но ходить в него нельзя было, в нем стояла воинская часть. За монастырем и школой начинались овраги, обрывы довольно крутые, а внизу луга и широкая пойма реки Норынь. Если подъезжать к городу с юга, то сразу же будет железнодорожный мост через реку, и на горке виден этот древний монастырь. Тогда же мама ходила в школу беседовать с учительницей по поводу программы неинтересной и скучной, и ей объяснили, что теперь учит не школа, а жизнь, введен комплексный метод (и до сего времени не знаю, что это такое) и преподавание ведется правильно. Больше родители школу не посещали до самого отъезда из Овруча. Запомнились походы с учителями каждой весною и осенью в лес, хор, в котором я пела, начиная с четвертого класса, и шевченковские дни в марте каждого года. На них я с увлечением декламировала стихи Шевченко на украинском языке и однажды участвовала в пьеске. В четвертом классе школа переехала в центр города, стало ближе к дому, а в классе появился новый учитель, он же руководил хором и ставил пьески на вечерах. Звали его Сергей Александрович, он был молодой и симпатичный. Мы оживились, стало в школе интереснее.

Первое радио.

Первое радио в городе было у нас в доме. До нас мачты стояли только возле железнодорожной станции. Папа очень увлекся этим новшеством и сразу же по приезде в Овруч накупил много литературы; всюду лежали какие-то непонятные схемы и детали. Когда он бывал дома, то всегда что-то мастерил. Вскоре в хозяйском дворе были поставлены две огромные мачты, а в комнате появился самодельный приемник и несколько наушников. Меня же эта техника никак не занимала, и папа часто с грустью говорил: был бы у меня сын… Но однажды я получила и похвалу от него, но за другое. Вечером, зимою, мы поехали в соседний переулок за водою. На санках стояла бочка. Дорога была скользкая, обледенелая, в буграх и рытвинах. Было невероятно трудно тащить обратно санки и не разлить воду. И здесь-то я очень старалась, помогала, удерживала. Воду привезли и папа сказал: она замечательный товарищ, в беде не оставит. (Вспоминала эти слова в 37, 38 г.г., когда «товарищ» ничего не смог.)

Кино.

"Нибелунги"

Кинотеатр был в центре города (Овруча), одноэтажное здание. Билеты всегда можно было купить, и стоил билет 20 копеек. Меня охотно отпускали, даже и одну. Фильмы бывали замечательные. Самое сильное впечатление произвели «Нибелунги», заставившие долго переживать и страдать. Запомнился фильм «Гроза морей» о благородных морских пиратах, «Багдадский вор» с Дугласом Фербенксом, несколько фильмов с Мери Пикфорд и многие другие. Но были фильмы, на которые детей не пускали, и я лишь слышала, как взрослые их обсуждали. Кино было немое, фильмы шли под аккомпанемент пианино. В эту же зиму, после больницы, я много читала. Были книжечки новые, красиво изданные (серия «Золотая библиотека»): «Леди Джен», «Голубая цапля», но запомнились только эти названия. По-настоящему остались в памяти книги об индейцах Ф.Купера, Майн Рида, конечно же Том Сойер и Гек Фин, в них мы с Витей постоянно играли. Еще я очень любила северные рассказы Джека Лондона и рассказы Кервуда о животных. Однажды папа позвал меня в свой кабинет и представил клиенту: моя девочка постоянно читает книги об индейцах и мечтает попасть в Канаду. Оказывается, его посетитель оформлял документы на выезд в эту страну. Может, ты с ним поедешь? Такая реальность меня смутила и потрясла, но этого человека я запомнила. Когда меня наконец-то выпустили из комнаты, я схватила санки, перебросила через забор (за ним начиналось поле с глубоким снегом) и пустилась по направлению к лесу по насту, часто проваливаясь и падая, но мне представлялась обстановка тех далеких стран и путешествий, и я шла всё вперед. Замерзшая и обледенелая, я возвращалась к действительности, к домашнему теплу, к Риточке с ее «куками» (куклами). То время осталось в памяти как самое счастливое в моей жизни и жизни нашей семьи.




Дуглас Фербенкс в фильме "Багдадский вор".

Скарлатина.

Поздней осенью 28-го года я внезапно заболела. До этого ходила в школу в пятый класс. Мамины приятельницы говорили, что «ваша девочка плохо выглядит, идет из школы вся желто-зеленая». Аппетита действительно не было никакого. Возвращалась домой и с тоской думала: приду и заставят обедать, куда спрятаться, как исчезнуть? Но вскоре нагрянула эта болезнь, и меня отвезли в больницу. Запомнила просторную палату с огромными окнами, выходившими в поле, за которым виднелся тот же лес, знакомый по многим летним походам. В палате была только одна больная маленькая девочка с бабушкой. По вечерам становилось очень тоскливо, особенно когда за окном завывал осенний ветер. Но по утрам я неизменно ждала посетителей, ко мне приходили мама с Риточкой, приносили еду и что-то кричали мне, их было плохо слышно, так как окна уже были заклеены на зиму. Видела только, как Рита раскрывала рот, а мама писала мне в записке, что она просит, чтобы я сшила ее кукле платье, так как она у нее голая. Этим шитьем я очень увлекалась в то время и изобретала какие-то сказочные наряды для ее кукол. По вечерам в нашу палату заходил санитар Яков и рассказывал всякие свои невероятные приключения: встречи в лесу с волками, как удавалось ему спастись благодаря смелости и находчивости. Мы полюби эти его рассказы и даже уже сами повторяли или что-то добавляли своё, когда его не было. Эти мирные вечера внезапно кончились. На какой-то день болезни утром я проснулась в очень плохом виде: распухла шея, запухли глаза, появилась высокая температура. Осложнение, воспаление почек и желез. Началась строгая диета, и бедная мама с Риточкой еще долго ходили ко мне и носили вареную тыкву, суп из петрушки без соли и еще что-то подобное. Наконец меня выписали. Была уже зима, и из больницы мы возвращались на санках. Спустя какое-то время заболевает Риточка. Но ее почему-то в больницу не отправили, наверное, потому что маленькая, и дома заражать было уже некого. Папа привозил домой врача (тогда врачи были тоже частные), доктора Копчинского. Средних лет, крупный, солидный. Приезжал, раздевался, мыл руки, садился у постели. Долго и внимательно осматривал, выслушивал, задавал вопросы больной, потом маме. От него веяло спокойствием и верой, что болезнь пройдет и всё наладится. Риточка же задавала тоже доктору вопросы: главное, можно ли ей есть конфеты и шоколад, и доктор утверждал, что можно. И действительно, болезнь у нее прошла легко, без осложнений. Меня же по совету Копчинского еще долго держали на строгой диете и не выпускали гулять, но пятый класс школы я всё же кончила в этом учебном году.

Экономика.

Овруч. Маленький базар.

В 26 – 28 годы был расцвет НЭПа. Жизнь была недорогой и богатой по сравнению с предыдущим временем. Заработки отца позволяли делать такие покупки, как пианино, мебель (кстати, многое он заказывал на местной мебельной фабрике), тратить деньги на мамины поездки для лечения, в Киев за нарядами и многое другое. Продукты питания были в изобилии и очень дешевы. В город на базар крестьяне привозили из сел разную птицу, масло, мёд, особенно много всегда продавалось сухих белых грибов. В лавочках частников на том же базаре можно было купить сельди, сыры разные, ветчину, черную и красную икру и многое, многое другое. Мама говорила, что на три рубля накупала столько всего, что вдвоем с домработницей не могли донести, приходилось нанимать извозчика. Кстати, зимою это были санки, запряженные одной лошадкой, но какие-то деревенские, наподобие телеги, длинные, устланные соломой. Такие санки иногда мы, школьники, нанимали, и нас за рубль возница прокатывал до леса и обратно, то есть делал более десяти километров. В Овруче мама не работала, единственные годы, когда она была с нами дома. Кроме чтения и различных просветительских бесед со мною, она еще шила. Меня и Риточку одевала очень красиво, что-то комбинировалось со вкусом, шила даже зимние пальто. Помню, у Риты было темно-синее бархатное с белым мехом, а у меня темно-зеленое из сукна с сереньким кроликом, всё ее работы. Но в общем-то жили очень беспечно: ездили, принимали гостей, запасов никаких не делали. Единственные купленные в те годы мамины золотые часики с браслетом в 33-м году были отнесены в торгсин [«торговля с иностранцами»].

В Овруче больше никогда не удалось побывать.

Железнодорожная станция Овруч

В Овруче хотелось побывать, посмотреть, что сталось с теми местами, где мы когда-то жили. Говорили, что там, где был дом Иванюшко, построен аэродром и воинская часть, а ведь была после этого такая страшная война. Что после нее – сведений мы не получали. Что с улицей И.Франко, с деревянными домиками и тем, где так уютно по вечерам светились наши окна? Поехать так и не удалось. Вечная занятость, где там остановиться переночевать, а затем возник Чернобыль. Но когда проезжала на ленинградском поезде, всегда стояла у окна. Монастырь на горке сразу за рекой всё такой же, и станция железнодорожная та же, что была при нас (на ней, когда встречали маму из Крыма, Риточку укусила за палец оса, и это она потом, кажется, тоже запомнила). Но Рите побывать на своей родине тоже так и не удалось. Потерялись и следы многих милых людей и друзей. О судьбе К.М.Солуха и его сына Вити навести справки помешал владевший нами постоянный страх после гибели папы в 37 году.

Житомир, который они видели. Начало ХХ века.

Житомирский дом, Гоголевская, 35.

Дорогой Ж., все собираюсь тебе написать о доме, в котором ты родился. Но я такая лентяйка, и мне все никак. Этот дом по Гоголевской 35 - частный. Он принадлежал папиному ученику - Пищатовскому. Папа его готовил в университет и жил у них. Когда мы приехали в 23-м году из Свиридовки, дом этот пустовал. Хозяйка (мать Пищатовского) умерла, а ее сын стал врачом и работал в больнице в Кодне. Он предложил нам поселиться в этом доме бесплатно, но с тем, чтобы мама что-то немного выполняла по дому как хозяйка: вносила какую-то плату, налоги, нанимала человека для уборки снега с тротуара. Конечно, этим человеком были мы с папой, т.к. тогда была еще бедность во всем. Дом был большой, из двух половин. Одну половину из 2-х комнат и кухни занимали мы. Там же была и третья большая комната, ее занимал портной Морозовский (поляк). Но часто ею пользовались и мы. Он работал только днем, а на ночь уходил к своей семье. В другой половине жила женщина, которая тоже ничего не платила (Демьяновская). У нее всегда были окна завешены марлей, и она никого к себе не пускала. Одну комнату она сдавала одинокому мужчине - Зубрилину. Но спустя несколько лет, не знаю, как это произошло, ту половину, где жила Демьяновская, купили Анна Мартыновна и ее муж. Где и как они там все помещались, я не знаю. Но тут настал 37-ой год, и дом вновь опустел. Не стало нашего папы, мужа Анны Мартыновны и Зубрилина. А я вскоре уехала в Ленинград. Во время войны в нашей квартире оставалась только Варюшка. Но до этого у нас отобрали комнату, кухню и выселили Морозовского, его большую комнату тоже забрали. Все те же органы. Может быть, Риточка что-то еще вспомнит об этом доме. Ж., отвечаю на твои вопросы. Квартиру отобрал КГБешник через год или два, когда папы уже не было и передач от нас не принимали. Поселилась семья типичных местечковых евреев - дед, бабка, его жена и сестра, которая работала машинисткой в КГБешной конторе. Он - здоровый, красное лицо - Лева Молдованский. Я вскоре уехала, затем ко мне приехали мама и Рита, началась война. Осталась в нашей комнате Варя. Куда они девались, я не знаю. После войны явилась мадам, как драная кошка, и искала свои вещи. Схватила швейную машинку, но мама сказала, что это наша, открыла, внутри был альбомчик с фотографиями (который пропал в Свиридовке), и не дала ей машинку. Куда они после девались, я не интересовалась. Может, знала соседка Анна Мартыновна и что-то говорила Рите. Спроси у Риты. Целую.
21 сент. 2003 г.

Как мы пережили 1933 год в Житомире.

У папы была пишущая машинка, и он ее продал. На эти деньги купили половину дома в Вацковском переулке рядом с домом дяди Коли. Возле дома был большой старый сад и кусок пустой земли для огорода. Фрукты из сада кормили нас, а на пустой земле мы посадили картошку и всякие овощи. Еще на работе у папы и мамы давали землю желающим, и они брали ее, это было за городом, ездил папа туда на велосипеде, меня сажал на багажник, и по вечерам мы там обрабатывали огород.

У нас зимою была в подвале дома №35 картошка, свекла, капуста. Мы не голодали. Еще была фасолька, кукуруза, всё свое. На огороде вырастили рыжик, обмолотили, и папа повез его на маслобойку и привез чистое постное масло. Те служащие, которые не заводили огородов и ничего сами не выращивали, голодали ужасно и погибали.

Хлеб давали по карточкам. Моя норма студенческая была 200 гр. хлеба из кукурузной муки, а сколько полагалось взрослым - я не помню. Все карточки были у меня, и моя обязанность была выкупать хлеб из магазина, в который надо было прикрепиться. Всегда там была очередь, но я с собою брала книжки и читала там в очереди. Т.Сеня уехала из Свиридовки к нам после того, как ее там ограбили и не стало деда Гната /раскулаченного, бiлогорiльського/. В Свиридовке оставались только тетя Галя, дедушка Никита и маленькая Надя. А Варюшка работала в совхозе возле Чернигова счетоводом или бухгалтером. Ее туда устроила тетя Соня, папина сестра. Позже Варюшка устроилась в каком-то военном совхозе возле Житомира и, помню, всегда что-то приносила из продуктов /селедку из своего пайка, яички/. Каждое утро, когда я шла на лекции в институт, я видела на улице трупы людей, умерших от голода, в большинстве это были пришедшие из сёл просить хлеба. Но были и городские. Помню одну женщину с распухшим от голода лицом. Она приходила к маме, просила чего-нибудь для ее голодных детей, плакала и взывала к маме: "Дамочка, помогите!" Чуть свет садилась у нас на крыльце и ждала, когда мама выйдет, и мама всегда что-то ей выносила. Из кукурузной муки мы готовили кашу /мамалыгу/, и кусок такой каши мама всегда ей выносила.

Маруся из Свиридовки рассказывала, что в саду усадьбы, которую мы там купили в 73 г., зарыты шесть детей хозяина, умерших от голода, и сам он погиб так же. И еще одна рассказывала, что ее отец очень голодал в другом селе /работал там писарем/, и когда она пошла к нему, то его уже живым не застала. Об этом рассказывал нам и свиридовский дед Бiлан. А Маруся спаслась тем, что варила еду коммунарам, "щодня теж саме - борщ i картопля" [каждый день одно и то же - борщ и картошка] Коммуна была в доме Терешкевича. Голодные опухшие женщины просили ее: Маруся, "дай хоч лушпиня з картоплi. А я боялась, бо проженуть начальники" [дай хоть лушпаек с картошки. А я боялась, что начальство прогонит]

Моя связь с хозяйством была спасением для меня. Студенты из института, куда я попала, начали разбегаться, и дирекция устроила недалеко от города хозяйство, где можно было работать и получать еду. Меня туда послали летом 33 или 34 г. Попала я в село чешское, поселили нас у чехов в их хороших чистых домах. Работа была разная - пололи, жали, вязали снопы, работали у молотилки. Но всегда кормили, давали обед, молоко и 600 граммов настоящего пшеничного хлеба. Хлеб я весь не съедала, сушила сухари. И, помню, собрала целый мешок сухарей и шла 30 км пешком домой в Житомир. Никто меня по пути не обидел, не ограбил, и той же дорогой я вернулась на работу. Там работали до осени, т.к. надо было обрывать хмель и сносить его в сушилку. А весной снимать сухие плети с проволоки, когда было еще холодно. И всё это я преодолела. Только руки у меня были страшненькие, помороженные. Но всё это была закалка, которая помогла перенести блокадные дни в Ленинграде, а также опыт: нельзя порывать связи с землей!

Еще к нам прибилась девочка Нила, родственница Семена Марковича. Ее родители умерли в селе от голода, и она пришла сама к Костецким. Ей было лет 10. Мы ее поселили в саду в купленном доме. Она полола и помогала во всякой работе по хозяйству. Разводила там кроликов. Была хорошая, послушная, потом взрослой она разыскала меня в Кишиневе и гостила несколько дней. Мы с ней вспоминали всё пережитое.

Люди боялись друг друга, т.к. в городе начали говорить о людоедстве, рассказывали разные страшные случаи. Помню, что вечером к нам прибежал дядя Володя и рассказал, что на него забрасывали через забор веревку. Не помню, пошел ли он после этого домой. У него была пасека, ульи стояли в саду, и он провел от них электрическую сигнализацию в дом. Но ветер несколько раз нарушал это устройство, и он вскакивал ночью, бежал на чердак и оттуда стрелял из охотничьего ружья. Однако ульи его остались целы, и мед в их доме всегда был. Даже запах его долго держался в их доме. Вот кое-что из моих воспоминаний...

З.В.Янушевич, 20 ноября 2003.

см. Голодомор на Украине.

Из письма Зои от 26 февраля 1996 г. "Но вдруг всплыло в памяти: 33-й год, весна. Нас, студентов, всё время посылали полоть на Левковскую улицу. Там закладывался Ботанический сад и обрабатывали деляночки мы. За это давали тарелку щей из кислой промороженной капусты и 200 гр. настоящего, не кукурузного хлеба. И я туда ходила, даже по вечерам, ради этого хлеба. Запомнилось. Герман был там уже "начальником" и постоянно делал мне замечания. А я была тогда еще худая, длинная и зеленая, девушки другие были здоровые и цветущие, и с ними он шутил. А меня постоянно шпынял:
то я плохо работаю, то ушла раньше... В 83 году этот сад, уже разросшийся, отмечал свое 50-летие, и нам было приглашение. Я не поехала, некогда было, но передала едущим свою книжечку и надписала на ней, что от бывшей студентки, половшей первые посадки этого сада. Эффект был небывалый... аплодисменты, расспросы. Но больше всего запомнились эти 200 гр хлеба. Ведь получали мы по карточкам кукурузный, 200 гр. И еще стояли в очереди. Всё проходит, и что давно прошло, то стало мило".

О моей учёбе в СХИ и работе в совхозе летом.

Киевский Политех.
Я поступала в Киеве в 34 году в Химико-технологический институт. Пришла же в голову такая глупость, сдала экзамены, но меня не приняли «за браком мiсць»[за отсутствием мест], а приняли много рабочих из Донбасса. Я вернулась в свой сельхоз в Житомире. У меня был там свой круг общения – красавица Януська, Зоя Волынец и Вера Полищук. Где-то есть фото: я с Януськой. Альбом остался у Риты.
К папе часто обращались евреи – он им писал разные жалобы, бумаги, кассации и проч., и они его очень уважали. Помню, пришел такой Маркман, а папы не было дома, он остался ждать, а потом угостил меня белой булкой с маслом и икрой, чего я уже тогда не видела, и на меня это произвело большое впечатление, запомнилось. Кукурузный хлеб – 200 гр. по карточкам – норма студенческая. Это была моя еда. Начинался голод 33 года.
Я спасалась тем, что работала в совхозе. Там давали хлеб настоящий по 500 гр. Сушила сухари и несла их за 30 км домой пешком в Житомир.

Первое место работы Зои в 1937 г.

За рабочим столом. Август 1937 г.

Первое место работы Зои на Украинской научно-исследовательской станции хмелеводства, в отделе агрохимии, в местечке Ирша Житомирской области. 18 мая 1937 г.

В совхозе.

Жили мы у чехов. Село называлось Высоко-Чешское. Дома у них были приличные, как в городе, в домах очень чисто, и всегда вечером на плите была горячая вода, чтобы вымыться после работы. Но хозяева были почти все только женщины, мужчины были сосланы. Это я потом узнала. После войны они все уехали в Чехословакию. А питались мы хорошо. Сами варили обед и еще собирали в поле всякие овощи, вечером варили картошку, собирали в поле то, что оставалось после уборки урожая. Работа была разная, но больше всего было прополки /летом/, а потом молотьба – у машины, в пыли, - мне нравилось. Давали молоко по 0,5 литра тем, кто работал у машины. Это с/х институт как-то шефствовал над этим чешским селом и спасал от голода там своих студентов. А какова была судьба организаторов – кто-то не пережил 37 год, а кто-то войну 41 г.





Зоя в Ирше, 1937 год.

«Здоров и бодр, ничего не знаю».

Последний раз я видела отца своего ночью в Житомире, на вокзале. Мы уезжали в разные стороны. Я на свою работу, а он в командировку. Это был август 1937 г. Когда мой поезд должен был тронуться, он вскочил на площадку и меня как-то очень трогательно обнял и поцеловал, ещё и ещё… Проводница отпустила какую-то пошлость /отец был строен, только слегка седые виски, аккуратно одет, ему не было 50-ти/. Это моя дочь! – ответил он с какой-то гордостью, стоя уже внизу.
В том же месяце мама прислала письмо и просила срочно быть дома. За ним приезжали ночью, не застали, и когда он возвратился, пошёл сам. Он был юрист, хорошо образован, помню его рассказы о римском праве и о том, как учил речи Цицерона. Далее были наши поиски и попытки передач. Наконец они удались. Тюрьма была в Житомире, в стороне от главной магистрали, и к ней надо было идти по переулочку с одноэтажными домиками, обсаженными садами. Очередь занимали с вечера и стояли в ней всю ночь, лишь к вечеру следующего дня удавалось вручить узелок. При этом заполняли бланк, перечисляли передаваемое и ждали ответа. Ночью меня сменяли папина сестра и жена его брата. Так было трижды в течение осени. В третий раз мы передали и одежду тёплую. На обратных бланках всякий раз была его подпись и приписка: «Здоров и бодр, ничего не знаю». В третий раз было добавлено: «Где мама?». Её мы не пускали, а я на бланках писала своё имя. В следующую передачу написала имя мамы и своё. Передачу вернули со словами «выбыл». Но мы продолжали ходить и носить передачи в течение всей зимы, и каждый раз был тот же ответ: «выбыл». В последний раз я шла уже весною. В переулочке цвели вишни, кружили пчёлы /папино увлечение/. Возвращаясь в безнадёжности, здесь я вдруг заплакала.
Прокатилась война, город был неузнаваемо разрушен, папины архивы и листики из тюрьмы не сохранились. Но его красивый почерк и слова эти у меня перед глазами до сих пор.

Апрель 1989 г.
Зоя Янушевич

Киевский вокзал.

Старое здание киевского вокзала. Фото начала ХХ века. Они все здесь много раз бывали.

В Свиридовке. 1939 год.

В августе 1939 года Зоя с мамой и сестрой Ритой отдыхали в Свиридовке. Хотя слово "отдых" не очень подходит. Василий Ипполитович, отец Зои, уже два года как был арестован, а в мире уже вовсю бушевала II мировая война. Но осталась вот эта фотография, единственная того года.

Сидят: тётя Галя, родная сестра Наталии Васильевны (умерла в 1956 г.), мама Зои, Наталия Васильевна, посторонняя бабка и какой-то соседский мальчик. Стоят: дедушка Никита, муж тёти Гали, Зоя, 26 лет, двоюродная сестра Надя, 14 лет, сестра Рита, 13 лет. Место - около хатки тёти Гали.

Последние месяцы в Житомире.

Зоя в житомирском парке, 1940 г. Через несколько месяцев она уедет в Ленинград и станет аспирантом Всесоюзного института растениеводства /ВИР/. Зачислена в ВИР 1.I.1941.

Зоя в житомирском парке. 1940 г.

Был такой один день в сентябре 1940 г., когда Зою кто-то очень много нафотографировал в житомирском городском парке. В платье, которое она сама себе старательно сшила. Она уже съездила в Егорьевск Московской области, где пыталась устроиться работать на хмелеводческой станции - безнадежно, т.к. туда по запросу сразу же пришла бумага, что она "дочь врага народа" и, следовательно, хмелеводством заниматься не имеет права. По дороге, в Москве, на Красной площади, в специальный почтовый ящик опустила письмо с ходатайством о своем отце. (Где-то, в архивах, это письмо должно и сейчас храниться.) Через несколько месяцев она уедет в Ленинград, там поступит в аспирантуру на биофаке Университета, и уже будет приезжать в Житомир только в гости.

Мама и Рита приезжают в Ленинград накануне войны.

Невский проспект до войны.

В конце 1940-го года Зоя уехала из Житомира в Ленинград, и с 1-го января 41-го была зачислена в аспирантуру Всесоюзного института растениеводства (ВИР). Поселилась в общежитии аспирантов ВИРа на Сапёрном переулке, №7. В июне этого же года к ней в гости собрались мама и 15-летняя сестра Рита. Мама и Рита в летних одеждах и с небольшим багажом приехали в Ленинград в субботу, 21 июня 41-го года... Зоя их встречала (поезд прибыл почему-то на Варшавский вокзал), добрались до комнатки на Сапёрном. В этот же день все вместе вышли на прогулку по городу, на Невский проспект, заполненный нарядной толпой, дошли до набережной Невы. Бабушка и Рита были первый раз в таком большом городе, всё им показалось роскошным и шикарным.

На следующий день... собирались поехать в Петергоф. Но по радио передали, что скоро будет важное правительственное сообщение, будет говорить Молотов. Оно и было: "в ночь на 22 июня... немецкие войска... вероломно... пересекли границу... бомбардировке подверглись такие-то города..." В конце своей речи Молотов заявил: «Враг будет разбит, победа будет за нами». Всё сразу переменилось, сбилось. Конечно, никуда не поехали.





Варшавский вокзал в то время.


Из письма Зои от 15 июня 1995 г. "Дорогая Риточка, моя блокадная девочка, приближается эта знаменательная дата 22-го июня и день, когда я вас встречала на Варшавском вокзале. Помню, что в комнате пахло распускающимися веточками лиственницы и березы, а на столе стояли калифорнийские маки..."

Попытка выезда 8 сентября 1941 г.

Вировское поле.
Переехали в Пушкин, где Зоя работала в Пушкинских лабораториях ВИРа, жили в подсобном помещении теплицы. Рита работала рабочей на вировских полях. В Пушкине, на природе, было как-то спокойнее, чем в большом каменном городе. Еще даже ходили в парки. Однако война стремительно приближалась. Уже 10 июля была занята Луга, дачное место в 100 км от Ленинграда. Появилось много беженцев. В августе все вернулись в Ленинград, на Сапёрный, но Зоя продолжала ездить на работу в Пушкин.
Именно в этот день, 8-го сентября, когда замкнулось кольцо блокады, вместе с ВИРом пытались выехать из города. Поезд простоял два дня на путях Московского вокзала, но так и не сдвинулся с места. Первую бомбардировку Ленинграда пережили сидя в поезде в ожидании отъезда.
"8 сентября, в день начала блокады, произошла первая массированная бомбардировка Ленинграда. Вспыхнуло 178 пожаров, одни из них уничтожил Бадаевские продовольственные склады". "Особенно сильное зарево было в стороне Большеохтинского» моста, утром узнали, что горели «Бадаевские» склады – основной продовольственный запас Ленинграда. В Ленинграде начался голод".

Пришлось вернуться в общежитие на Сапёрном. Зоя еще продолжала ездить в Пушкин и заниматься до последнего своей научной работой в ВИРе. С 12 сентября в Пушкин стали пускать только работающих там. 13-го сентября была первая бомбардировка Пушкина. В ВИРе осколком снаряда убило лошадь... Зоя уезжала чуть ли не последним пригородным поездом, уже со следами обстрела. 16-го сентября Пушкин был занят и Витебский вокзал закрыт.


Горят Бадаевские склады.

Из письма Зои от 15 июня 1995 г.: "Первая бомбежка была 8-го сентября и мы ее наблюдали из вагонов, а после нее мы вернулись на Саперный. Поезд наш до этого пошел ночью и вернулся, т.к. а станции Мга уже были немцы. Это было, наверное, 5-го сентября".

Начало блокады. Капустные листья.

"...По-настоящему ленинградская блокада началась в тот сентябрьский день, когда немецкая авиация совершила налёт и разбомбила Бадаевские склады, где хранился весь стратегический запас продовольствия большого города. Склады горели и догорали несколько дней и зловещие отсветы того пламени были видны со всех концов Ленинграда. Летние же месяцы войны были такими же, как и по всей стране – тревожными и трагическими. В магазинах, тем не менее, было достаточно продуктов, городской транспорт с перебоями, но функционировал, предприятия, хоть и в более жестком режиме, работали нормально. Бедой в эти месяцы стали бомбёжки, а позже и артобстрелы из дальнобойных орудий. Ушедшие утром на работу, вышедшие на часок в магазин или просто в гости люди часто уже не возвращались домой, попав под бомбы или снаряды. Или, вернувшись домой, заставали руины вместо своего дома. Весь день был наполнен тревожным ожиданием встречи с близкими. Постепенно исчезали продукты из магазинов (те, у кого были деньги - явное меньшинство - предусмотрительно закупались), транспорт останавливался: ходили только трамваи, так называемые «подкидыши» - «подкидывали» они несколько раз за день и на них можно было добраться только до определенного места, а дальше – как Бог пошлёт. К моменту, когда сгорели Бадаевские склады, уже не было воды и света, не работала канализация. Город замер. А в конце сентября начался голод - самая страшная пора за время всей блокады – осень и зима 1941-42 годов. Введенная карточная система распределения продуктов не работала: карточки нельзя было отоварить – прилавки магазинов пустовали. Город умирал. Первыми стали падать одинокие люди, потом – вымирать многодетные семьи и старики. http://www.proza.ru/texts/2003/09/11-17.html"


Поздней осенью, в конце октября, Зоя с мамой и Ритой ездили по Неве на катере в пос. Рыбацкое. Там, на совхозном поле, из-под снега собирали оставшиеся капустные листья. Их потом заквасили, это было вкусно.

Из письма Зои от 28 января 2004 г.:

Как мы выжили в блокаду? Прежде всего, осенью ВИР получил разрешение сотрудникам копать картошку в совхозе, где-то в Лесном. Кроме нас никто не поехал. А мы втроем, я, мама и Рита, поехали. Копали весь день. Нам за это совхоз дал десятую часть того, что мы накопали. Мы привезли домой три мешка картошки. Экономили, только для супа. Две последние картофелины сварили в день отъезда 17 января. Далее - на полях вокруг Ленинграда оставались нижние капустные листья под снегом. Мама и Рита поехали, кажется, с Тоней Кустушиной, привезли мешок листьев. Мама их перемыла и порезала, засолила. Рита должна это помнить. А я каждый день ходила в ВИР. Надо было делить коллекцию на три части для эвакуации. Мне досталась кукуруза. Были в ней и старые образцы, потерявшие всхожесть, и их разрешили взять для еды. Вот это была наша главная пища и спасение. Кукурузу мы дома размачивали, мололи и варили. Со мною работали Бела Холоденко и аспирантка Клава Орел. Комната в ВИРе, где мы работали, не топилась, как и везде, и руки примерзали к железным банкам с семенами. Но главное - вечером добраться домой на Саперный и привезти немножко кукурузы. Мама и Рита ждали меня в подъезде дома. Транспорт уже не ходил и начались бомбежки.

Блокадный дневник Зои. 6 ноября 1941 г.

Саперный пер. 7, общежитие ВИРа.

6 /Х1 С утра стояла в очереди за шоколадом и вином к празднику. Погода холодная, мороз, но увы, небо ясное. Это не предвещает ничего хорошего. В 6 часов вечера забегал Карим [Мынбаев, аспирант ВИРа]. Через несколько минут после его ухода началась тревога. Бомбежка была сильная, разрывы бомб слышны были очень близко. Земля дрожала сильно, и дом качался. Через часа два тревога кончилась. Только мы пришли в комнату и собрались пить чай, как раздался вблизи сильный разрыв бомбы, и одновременно во всем доме потух свет. Со спичками и ощупью начали спускаться вниз. Эта тревога кончилась через полчаса. В 12 часов ночи была третья тревога. После нее спали спокойно до утра. По привычке проснулась в 6 утра и сразу же услыхала радио - "внимание, в 6 часов утра будет передаваться текст доклада т. Сталина"!
Как странно, в это утро мы не спешили попасть на парад, не одевали праздничные платья. В комнате не убрано так, как убирается обычно в этот день. Единственное, что напоминает о том, что этот день необычный - это музыка по радио. Почти все время или Москва или Ленинград передают боевые песни и марши. На дворе пасмурно, небольшой мороз, идет снежок. У зданий красные знамена и изредка портреты вождей. Стоят большие очереди у магазинов. В 12 часов ездила в институт [ВИР] обедать. Обед состоял из супа (чистая вода и несколько макарон) и стакана холодного, несладкого кофе. Второго не было. Правда, было мясное, но у меня не было с собой карточки.
Под вечер прошлись с мамой по улице, ходили смотреть на разрушенный дом на улице Красной связи. Это недалеко от нашего Саперного [переулка]. Разрушение жуткое. Бомба попала в прекрасное, 4-х этажное из серого камня, красивой архитектуры здание. Здание еще старой дореволюционной стройки (между прочим, все говорят, что старые здания, особенно здания Росси и Растрелли более устойчивы против разрушений, чем новые). Стекла вылетели из окон всех зданий в радиусе 200-300 метров вокруг разрушенного дома. Особенно неприятный вид имеет здание, в котором помещается кино "Агитатор". Это здание очень большое, и зияющие дыры окон далеко видны. Стекла вылетели и в некоторых домах в нашем Саперном пер. В общем, весь квартал имеет вид как будто было какое-то большое стихийное бедствие. К счастью и против всякого ожидания, в этот день и вечером и ночью не было тревог, и мы могли спокойно спать. А по правде сказать, чего-то было очень тревожно и все ожидали чего-то ужасного.

"Тот самый громкоговоритель. На белой стене - бумажный, круглый тоннель в бесконечную темноту – громкоговоритель «Рекорд». « Он с 37-го года. Сообщения о врагах народа, начало Финской войны, блокада Ленинграда… Только представьте, как много информации прошло через этот громкоговоритель. А во время блокады Ленинграда, когда не было сообщений, по трансляционной сети включали стук метронома, и люди жили с этим звуком. Они просыпались, среди ночи, если метроном вдруг умолкал».

Блокадный дневник Зои. 8 ноября 1941 г.

8/Х1 Вечером забегал Карим. Настроение у него, почти как и всегда, бодрое, веселое. Он выглядит неплохо (не похудел так жутко, как все мы), хорошо обмундирован, на нем все новое, теплое. Убеждаюсь еще раз, что он умеет устраивать свои личные дела неплохо. Он говорит, что дела на Ленинградском [фронте] хороши, что наступает переломный момент. Говорил о себе, что он прочел много книг о войнах, изучает стратегию и тактику. И мечтает о больших подвигах (а на фронте настоящем он, кажется, еще не был). Между прочим, намекнул на то, что у него есть возможность ехать учиться в военную академию и стать генералом. И тут же говорит держать его посевной материал в порядке, т.к. он надеется весной уже заниматься посевной. Мы его угощали вином и кислой капустой. В 10 ч. вечера он уехал на мотоцикле.


Карим Мынбаев, 1906-1948, аспирант ВИРа, в будущем первый казахский академик. Погиб в 48 г. в авиационной катастрофе гражданского самолета.

Блокадный дневник Зои. 11 ноября 1941 г.

11/ХI Начала работать в институте в секции кукурузы у Лысова. Со мною работают Клава и Бела [Холоденко]. Занимаемся тем, что делаем еще 2-ой и 3-ий экземпляр мировой коллекции кукурузы ВИРа. Это с целью спасти коллекцию от бомбежки. Очень мерзнем в одной комнате, где приходится проводить часть работы, t - ноль градусов, а во второй +7. Сегодня мы не обедали, т.к. с сегодняшнего дня первые блюда начали выдавать тоже по карточкам - за тарелку супа 25 г. крупы. В нашей же столовой были одни щи из воды и зеленых капустных листьев. Конечно, мы пожалели тратить талоны на такое малопитательное блюдо. Вот и решили совсем не обедать, а начали питаться кукурузными зернами из мировой коллекции. Боюсь только, что зубов надолго не хватит. Но все же это утоляет аппетит, не чувствуем острого голода. Днем была тревога, но где бомбили, не знаю, в нашем районе было тихо. Вот вчера днем была бомбежка в нашем районе жуткая. Брошена комбинированная (фугасная и зажигательная) бомба на улице Гоголя. Это уже второе большое разрушение на этой улице. Не так давно крупная фугасная бомба попала в жилой дом на углу Гоголя и Кирпичного пер. Половина 4-х-этажного дома превратилась в груду камней и обломков. Вчера, идя домой, вижу - опять такая же картина - часть жилого дома разрушена в мелкие камни и щепки, крыша же остальной части дома охвачена сильным пламенем. У дома много пожарных машин, а на крыше в дыму мелькают фигуры бойцов-пожарников. Сегодня утром, когда шла на работу, груды обломков еще дымились. Рабочая бригада делала раскопки, на тротуаре лежали изломанные остатки кроватей, диванов и куски рояля.



Здание Всесоюзного института растениеводства на Исаакиевской площади.

Блокадный дневник Зои. 12 ноября 1941 г.

Бомбежка Ленинграда.

12/ХI Та же работа, тот же холод и так же без обеда. Говорят, с 13-го уменьшат норму хлеба, вместо 200 гр. - 150 гр. Днем было три тревоги, вечером две, сколько будет ночью - не знаю. Мороз на дворе крепчает, небо ясное голубое с розоватой дымкой. Ясно, это не предвещает ничего хорошего. И все же какой прекрасный Ленинград! Даже когда бегу домой замерзшая и голодная, все же невольно любуюсь его улицами, площадями, зданиями. И как разнообразны бывают одни и те же места в зависимости от различного освещения и от погоды. И как тяжело и больно, что такой город каждый день подвергается таким жутким разрушениям, что он такой голодный и холодный. Сегодня по радио передавали очень хорошие статьи "Ленинград не сдадим". В них говорится правда о нашем положении и правда о предстоящих еще более тяжелых испытаниях.





Здание на ул. Моховой.

Блокадный дневник Зои. Начниная с 13 ноября...

Начиная с 13-го ноября и почти до начала декабря немцы прямо-таки взбесились. Ежедневно бомбежки, причем с немецкой аккуратностью. Одно время зарядили начинать налеты в 8 ч. вечера и повторять их до 1 ч. или 2-х часов ночи, а иногда и до трех. Затем в течение нескольких дней начинали в 5 ч.30 мин. дня и до 12 ночи. А затем завели моду начинать в 12 ч. дня и до 5 ч. вечера ежедневно, но зато уж в такие дни вечера и ночи были спокойными. Сколько бомб сбросили они на город за эти последние три дня! Сколько человеческих жертв! Сколько разрушили прекрасных зданий, лучших произведений архитектуры! А сколько сил, здоровья и нервов отняли у ленинградцев. Как страшный сон-кошмар вспоминаю эти бесконечные просиживания в бомбоубежищах чужих зданий, если тревога застает тебя где-нибудь в городе, или томительные ожидания конца тревоги в коридоре первого этажа или в убежище нашего общежития по Саперному 7.

Блокадный дневник Зои. Особенно тяжелые дни...

Особенно тяжелые были дни с 13-го по 17 ноября для нашего района. Ему, кажется, тогда досталось больше других. Казалось, что отвратительные жужжащие стервятники только и крутятся над нашей головой. Как только отыграет тревогу сирена, сразу же, даже находясь в здании, слышится это отвратительное жужжание, затем начинают стрелять зенитки, затем свист и глухой, тяжелый удар в землю, толчок разрывающейся бомбы передается через землю. Удар ощущается, прежде всего, ногами. И вот таких ударов в эти дни в нашем районе было особенно много. Некоторые дальше, некоторые ближе, некоторые сопровождались глухим треском и покачиванием всего дома. Так уже по характеру этих ударов можно было судить 1000, 500 или менее кг весит бомба, близко или далеко упала, разорвалась или не разорвалась. Так в ожидании, что следующая упадет именно на голову, проводили мы много часов в холодном и сыром бомбоубежище или в коридоре 1-го этажа. Голодные, усталые, без сил. И было много таких моментов, когда уже бомбы были не страшны, находило какое-то отупение, безразличие, апатия. Хотелось только лечь в теплую постель и уснуть. И всегда, конечно, хотелось есть, но это не было ощущение обычного аппетита здорового, проголодавшегося за рабочий день человека. Нет, это было ощущение общей слабости, истощенности организма, какой-то пустоты и отсутствия сил.






После бомбежки.

Блокадный дневник Зои. Невзорвашаяся бомба.

Баня была закрыта, обратно возвращались по Гагаринской. Там такая же картина - разрушенные здания, под ногами стекло. И такие же картины встречали мы все новые и новые до самого дома. В один из таких дней, после одной особенно "веселой" ночи, наш дворник обнаружил дыру, пробитую бомбой во дворе нашего здания как раз под окнами нашей комнаты. Когда упала бомба, никто из жильцов и не заметил, т.к. разрывов и толчков вокруг было очень много. Три дня военные раскапывали и пытались извлечь ее из ямы. Мы же эти три дня спали у себя в комнате, обедали и т.д. совершенно спокойно. Мама, правда, немного нервничала, но так как кроме этого ничего больше сделать не могла, то скоро успокаивалась. На четвертый день наконец-то извлекли эту бомбу. Оказалось - замедленного действия в 150 кг. И это на нас особого впечатления не произвело - мы слишком устали.

Блокадный дневник Зои. 125 грамм хлеба.

В ноябре дважды уменьшали норму хлеба. Сначала выдавали по 150 граммов вместо 200, а через несколько дней по 125 граммов. Норма рабочим по 250 граммов. В магазинах за всеми продуктами по карточкам огромные очереди. Появляются продукты в немногих магазинах, большинство же пусты. Люди мечутся, бегают по всему городу в поисках масла, мяса, крупы. Выходят ночью для того, чтобы занять очередь у магазина, прячутся до 5-ти часов в подворотнях зданий. Затем простаивают в течение многих часов на морозе или внутри магазина в страшной давке и очень часто ничего не получают.

Начались большие морозы, выпало много снега. Трамваи ходят очень неаккуратно. Все чаще и чаще бывают дни, когда трамваи стоят замерзшие на улицах, засыпанные снегом. Люди сплошным потоком идут на работу пешком, черные, страшные, с опухшими искаженными лицами. Все стали какие-то старые, неповоротливые, идут сплошным потоком, не сворачивая друг перед другом, толкая друг друга. Поскользнувшихся и упавших никто не поднимает, все проходят мимо, переступая и не замечая никого. Чаще и чаще, идя по улице, встречаешь гробы.

Рытьё окопов и строительство баррикад.

Из автобиографии Зои: "С начала войны я была мобилизована на работы по рытью окопов вокруг Ленинграда. Затем, когда кольцо блокады сомкнулось, была привлечена к спасению семян растений, собранных со всего мира академиком Н.И.Вавиловым. Это была каждодневная ответственная и тяжелая работа в промерзшем Институте, в голоде и холоде. Жила я в общежитии аспирантов на Саперном пер., 7. На работу и с работы каждый день проделывала пешком длинный путь от дома до института".




Зоя также работала на строительстве баррикад в Автово (сентябрь 1941).


Из письма Зои от 15 июня 1995 г.: "Но я не помню, чтобы о нем (Г.Жукове) упоминали тогда. Но помню предупреждение, что корабли будут стрелять через наши головы. Это было в сентябре - октябре, еще до морозов. Мы копали ров и вдруг полетели горящие снаряды, быстро-быстро, с грохотом очень сильным, тоже через наши головы. Но я ничего не записала тогда. Свой маленький дневник я начала 7-го ноября, когда мороз сковал землю и выпал снег, в том году очень ранний. А раньше я писать не могла, т.к. уходила рано и приходила поздно, в темноте".




Медаль, полученная Зоей, за оборону Ленинграда во время войны. Зоя получила эту медаль после возвращения в Ленинград из эвакуации в Казахстане.

Бомбежки

В часа 2 - 3 ночи нам все же давали возможность лечь и уснуть, правда, бывало, что этот сон прерывался знакомым ненавистным воем, но в таком случае уже не было сил подняться и одеться, и мы продолжали спать. Утром печальная картина - зияющие дыры выбитых окон, новые развалины, звон подметаемых стекол, стук молотков, заколачивающих выбитые окна досками или фанерой. Все трамвайные маршруты изменены, многие трамваи не ходят совсем. Серые, бледные, угрюмые люди. Особенно запомнилось мне одно такое утро. Это было воскресенье, выходной день. Встали поздно, часов в 10, т.к. света нет, а впотьмах делать нечего. Решили пойти в баню - я, мама и Рита. В бане на Некрасовской была большая очередь, и мы пошли на улицу Чайковского. Шли мы по Володарского до Пестеля, а затем повернули по Моховой. Оба тротуара Моховой были засыпаны мелкими стеклами. Окна всех зданий зияли черными дырами. На углу Пестеля и Моховой от большого 5-ти этажного здания - груда обломков. Далеко видны яркие обои бывших комнат на торчащих уцелевших стенах. На улице валяются электрические провода. Идем дальше по направлению к ул. Чайковского. Опять несколько разрушенных жилых зданий. Я с ужасом смотрю вперед - уцелел ли техникум, где живет Мара. Рядом с техникумом - разрушенное здание, а в здании техникума тоже дыры высаженных окон, обитая штукатурка, развороченная мебель. Забегаю узнать, как Мара. Спрашиваю первого попавшегося мне в коридоре человека - "Где Мария Александровна?" Говорит, ушла куда-то. Ну, думаю, все в порядке, раз ходит, а не лежит. Пошли дальше на Чайковского.

Недели за две до описываемого утра мы с мамой проходили по Чайковского. Я тогда обратила мамино внимание на красивый голубой дом на Чайковского против Моховой. Это здание, кажется, было раньше какое-то посольство. Мы остановились и любовались этим зданием тогда. А теперь на месте этого прекрасного голубого здания в стиле Растрелли была груда кирпичей и больше ничего. Говорят, была сброшена целая тонна... и попала в самое здание. Кроме этой одной, в этом же районе было сброшено еще очень много. Все соседние здания и улица были засыпаны кусками камней, кирпичей, штукатуркой и пылью. В нескольких местах на грязном снегу была кровь и куски мяса... Хотелось плакать, кричать. В общем, нет слов для выражения наших чувств тогда. Да, вот что такое фашизм.



Улица Пестеля.

Блокадный дневник Зои. Новый Год.

Зоя играет.

1-го января 1942. Новый год. Все так ждали этого нового года. Казалось, что что-то должно измениться, должны произойти перемены к лучшему. Невыносимо тяжелы были последние дни старого 1941-го года. 31-го декабря мы с мамой были у Марочки. Мы заранее уславливались провести вместе у нее встречу Нового года. Но Рита расстроила наши планы. 30-го она заболела и слегла в постель, температура 38,5, наверное, грипп. 31-го вечером ей стало лучше, но вставать с постели нельзя было. Мы с мамой решили пойти все же к Марочке вдвоем, раз уж собрались и она будет нас ждать, но решили пойти ненадолго, до 10 ч. У Марочки уютная семейная квартира, рояль. Как только пришли, мама с ней начали готовить ужин, а я села играть. Правда, это сейчас для меня очень нелегко, т.к. я все перезабыла. А, кроме того, руки у меня сейчас жуткие, обмороженные, закоченевшие, распухшие. И все же мне удалось их немного разогреть, растирая над печкой, и кое-что вспомнить. Я даже увлеклась игрой, как вдруг где-то близко-близко разрыв снаряда. Я перестала играть, мы начали прислушиваться, раздался второй, третий, и так продолжалось полчаса. Затем обстрел прекратился. Настроение играть у меня пропало [В Зоином репертуаре были 7-ой вальс Шопена и известная прелюдия Рахманинова, но конечно, неизвестно, что она играла в тот вечер]. Марочка принесла патефон. Я начала ставить пластинки. Под звуки патефона мы сели ужинать. Как уютно и приятно было... Стол закрыт белой скатертью. На столе шикарные вещи. Квашеная белая капуста, жареные лепешки из картофельных очисток, бутылка вина, колбаса и распаренные чудные сухари. Затем горячая каша из кукурузы и чай. В 10 часов мы побежали домой, потом, правда, жалели, что так быстро окончили свою вечеринку, так как видели, что люди на улице ходят и после 10 часов вечера свободно. Придя домой, Риты дома не застали. Она испугалась обстрела, встала с постели и ушла к Клаве.




Патефон...

Блокадный дневник Зои. 1 января 1942 г.

1-го января в 9 часов утра ушла в ВИР на дежурство. Мороз был очень сильный, людей на улице мало, так как выходной и все сидят дома. У магазинов большие очереди. Оказывается, за хлебом. Хлеба очень мало, во многих магазинах совсем нет. Дежурство свое провела, читая книги - "Жерминаль" Золя и "Северная Одиссея" Лондона. В 3 часа дня бегала искать хлеба, а затем занималась тем, что топила печку и готовила свечи и светильники из парафина, так как в институте все еще нет света.

Блокадный дневник Зои. Мысли об отъезде.

2-го января. - В институте собрание. Доклад Эйхфельда о Дне ударника и Презента об эвакуации. Так хочется вырваться из этого застоя, хочется жизни, движения, работы, что я уже становлюсь энтузиастом эвакуации. Начинаю думать о деталях экипировки в дорогу, начинаю готовиться к отъезду. Говорят, поедем 5-го/I.




Печально известный И.И.Презент, директор ВИРа, пропагандист марксизма, правая рука и "искусственный интеллект" Т. Д. Лысенко, в практической жизни очень помог нашей семье в трудные месяцы блокады и особенно с эвакуацией.

Невский проспект, январь 1942 г.

Эвакуация. Отъезд из Ленинграда.

Финляндский вокзал того времени.

Эвакуация сотрудников ВИРа из блокадного Ленинграда по льду Ладожского озера была назначена на 17 января 1942 г. Собрали вещи и на саночках повезли их к Финляндскому вокзалу. Люди завидовали отъезжающим, просили отдать свои карточки, "потому что вы уезжаете и всё равно они вам больше не понадобятся". Вечером на Финляндском вокзале долго ждали, но потом подали пригородный поезд с промерзшими вагонами. Ехали медленно, в в полной темноте, до станции Борисова Грива (58 км от Ленинграда и 10 км до Ладожского озера). В Борисовой Гриве всех отвели в какую-то хорошо натопленную большую избу, где ожидали грузовика. Поздно дали грузовик, погрузились и в полной темноте и при сильном ветре отправились по льду на другой берег залива Ладожского озера, к порту Кобона. Бомбежек не было, всё было тихо в эту ночь. Вдоль всего пути на некотором расстоянии друг от друга стояли часовые. Как потом выяснилось, часовых расставили, чтобы бороться с грабежами на этой ледяной дороге.



Маршрут эвакуации через Ладожское озеро.

Через Ладожское озеро.

Вот так январской ночью 42-го года Зоя, ее мама и Рита выехали в грузовике по льду Ладожского озера из замерзшего блокадного Ленинграда. Добрались до Кобоны на другом берегу, потом их перевезли в Жихарево (это за Мгой). Там уже сели в поезд для эвакуируемых блокадников, на котором месяца два ехали до Омска.

Поезд

Ехали в таком вагоне-теплушке. Не все перенесли этот длительный переезд, некоторые умерли в дороге. На станциях надо было выбегать, чтобы достать кипятку, какой-то еды. Никогде не было известно, как долго будет стоять поезд - то ли несколько минут, то ли много часов, и поэтому случалось, что отставали.

Вологда, Свердловск, Омск

Вологда. Вокзал.

Так, на железнодорожном вокзале в Вологде, отправившись за продуктами и за чем-то еще, от поезда отстала Зоя. Поезд тронулся, мама и Рита уехали. И только спустя месяц Зое удалось нагнать этот состав из теплушек. Она нашла его в Омске. На задвижной двери вагона, в котором ехали мама и Рита, болталась специально привязанная Ритина ленточка. Омск показался им неуютным. Холод, высокие деревянные заборы, за которыми скрывались местные неприветливые жители. Все с любопытством разлядывали "блокадников". Прошли через санпропускник. Где-то по дороге, когда ехали в грузовике, баграми с моста подцепили и стащили их мешок с одеждой - тогда это был распространенный вид воровства. Зоя была направлена в Омск, в Академию сельхознаук. Но почему-то там не задержалась. Через месяц, уже весной, все вместе отправились в Алма-Ату.



Омск. Старый вокзал, который они видели.

В Казахстан.

Когда они ехали поездом в Алма-Ату, была весна, и казахская степь была вся в цветущих маках. Где-то в дали промелькнула синяя полоска Аральского моря.

Каскелен.

Горы Алатау у Каскелена.

Приехав весной 1942 года в Казахстан, Зоя, ее мама и Рита поселились в местечке Каскелен, что в 23 км южнее Алма-Аты, у самого подножья Заилийского Алатау. Зоя стала определилась на работу на Опытной станции Казахского Института земледелия (КИЗ) "старшим научным сотрудником по каучуконосам", мама стала учительствовать в школе (была без каких-либо документов, но поверили на слово - это в те времена тотального недоверия к человеку...), а Рита с осени пошла в 9-й класс каскеленской школы. Они занимали одну комнату институтского дома. Из больших окон комнаты открывался чудесный вид на высокие синие горы. После каменного блокадного Ленинграда, двухмесячного переезда в теплушке и холодного Омска это показалось почти райским местом. Но и там нужно было вести постоянную борьбу за выживание. Огороды, без конца огороды, на этот раз среднеазиатские, с арычным поливом. Была сложная система арыков, воду давали по расписанию, и нужно было вставать ночью, чтобы открывать створку и пускать воду на свой огород. Зато удавалось вырастить многое, и часть урожая продавала на рынке.



Современный Каскелен.

Больница, тиф.

Рита, 1943 г.

Из дневника Риты: "12 августа 1942. Сегодня приехала из города [Алма-Аты]. Зоя заболела и я отвезла ее в больницу. Наверное, брюшной тиф или паратиф. Она очень изменилась и похудела за дни болезни. Только б поскорее всё это кончалось и благополучно".

Потом, почти всю жизнь, Зоя вспоминала, что когда она была в больнице с тифом, то никто ее ни разу не навестил, настолько все были заняты своими делами.





Мама Зои, Казахстан.

Алатау весной.

Весной Зоя совершала походы в горы, бродила там, собирала цветы. В Средней Азии весной на короткий период всё оживало, преображалось, становилось ярким.

Из письма Зои сестре Рите, 1946 год:

"И всё вспоминаю нашу жизнь в Казахстане. Нашу просторную комнату на втором этаже, и как мы ходили весной за тюльпанами"...

Ленинград, диссертация.

В ноябре 1943 г. освободили Житомир. Мама с Ритой уехали туда весной 1944, а Зоя еще осталась работать со своим кок-сагызом до мая 1945-го. Вернулась в Ленинград, в ВИР, а в июне 1946 г. на биофаке Ленинградского университета успешно защитила диссертацию.

Город Пушкин, ВИР, отъезд в Кишинев.

Зоя с сыном (в окне), Рита с сыном
(слева), соседка. У дома. 1950 г.

После возвращения из Казахстана и защиты кандидатской диссертации Зоя продолжила работу в ВИРе, поселилась в г.Пушкине. Вскоре туда же переехали сестра Рита и мама Зои. У Зои и Риты появились дети. Все вместе жили в деревянном доме для сотрудников ВИРа на Москвоском шоссе №33. Мама Зои работала учителем в школе, Рита поступила в Технологический институт.

В январе 1954 г. Зоя с маленьким сыном уехала в Кишинев. Там она стала работать в Ботаническом саду Молдавского филиала АН СССР, проработала 38 лет. Там же в 1978 году она защитила докторскую диссертацию.

Вокзал в Кишиневе, 50-е годы.

Наука.

Зоя защитила кандидатскую диссертацию вскоре после войны (июнь 1946), в ленинградском Всесоюзном институте растениеводства (ВИР). Ее темой был кок-сагыз. Сейчас мало кто знает об этом растении, а в то время это было, что называется, стратегическое сырье. Из него получали каучук для производства шин, а значит для военной промышленности. Не думаю, чтобы Зою очень увлекала эта тема, но диссертация получилась.

В 1954 году она оставила Всесоюзный институт растениеводства (ВИР) и переехала в Кишинев, столицу Молдавии. Республика решила создать собственный Ботанический сад. Молдавская Академия наук пригласила ее руководить лабораторией интродукции культурных растений. Кроме Зои, в Ботсаду оказались и другие ВИРовские сотрудницы, и вообще коллектив был, в основном, женский, так что злые языки даже окрестили его "Бабсад". Там она и проработала до пенсии (1988 г.).

В 1986-ом году местная газета "Штиинца" опубликовала статью о Зоиной научной деятельности. Вот, что там говорилось:


"Она одна из первых в стране в то время поставила вопрос о повышении качества томатов и взялась за создание сорта "Аурит" с увеличенным содержанием каротина (провитамина А). Его сахаристо-нежные плоды, цветом и формой напоминающие апельсины, завоевали не одну награду на многочисленных выставках.

З.В.Янушевич и ее сотрудниками были также выведены и предложены производству такие ценные кормовые культуры, как озимые, или византийские, овсы, новые сорта земляной груши - топинамбур, некоторые новые для Молдавии овощи - спаржа, ревень, несколько сортов капусты. Хороших результатов она добилась с ягодными культурами. Ныне в коллекции около трех тысяч образцов пищевых и кормовых растений, и она продолжает систематически пополняться. Результаты исследований обобщены в монографии "Новые сорта томатов", а также в книге "Дикорастущий виноград Молдавии".

Действительно, на томатных участках Ботсада можно было увидеть кусты с гроздьями помидорчиков, величиной с вишни, или с огромными полукилограммовыми плодами, необычайно сладкими. Что же до вышеупомянутого "Аурита", несмотря на все награды на выставках, внедрить его в производство толком так и не удалось. Консервативные сельские руководители не хотели высаживать этот сорт, считали, что из-за своего необычного цвета он не понравится покупателям. И хотя пробные продажи в магазине шли нарасхват, начальство всегда знало лучше.

В 70-е годы Зоя сошлась с археологами и стала заниматься палеоэтноботаникой. Эта деятельность стала Зоиной настоящей страстью. Вот как об этом пишется в статье:

"Не в ущерб основной работе, за счет свободного времени, в праздники и отпуск сидит Зоя Васильевна над камнями, осколками сосудов, одному только специалисту открывшими удивительные страницы истории нашего края. Она работала в Ленинграде - в Эрмитаже и Этнографическом музее, в археологических музеях Одессы, Киева, Москвы, Крыма. Палеоэтноботанмка в нашей стране еще только зарождалась, и учебников по ней никаких не было. По крупицам собирает ученый сведения о развитии культурных растений, их исторической географии, все более и более углубляясь в толщу веков и тысячелетий.

Первый свой доклад о находках древних пшениц на территории СССР З.В.Янушевич сделала более десяти лет назад в Кракове - на Международном симпозиуме по полеоэтноботанике. После Зои Васильевны слово попросил коренастый человек и под аплодисменты сказал всего несколько слов, прозвучавших для нее лучше всякой награды: "О таком докладе мечтал Николай Иванович Вавилов".

Так они и познакомились тогда - ученик Н.И.Вавилова, Ф.Х.Бахтеев и начинающий палеоэтноботаник З.В.Янушевич. В тот же день он взял с нее слово не бросать палеоэтноботанику. Впоследствии Ф.Х.Бахтеев был ответственным редактором монографии З.В.Янушевич "Культурные растения Юго-Запада СССР по палеоэтноботаническим исследованиям". Монография эта легла в основу докторской диссертации Зои Васильевны.

Автору удалось документально, на основе вещественных доказательств, - остатков зерен злаков - подтвердить правильность вавиловской теории центров, внеся вместе в тем немало существенных уточнений о границах древних земледельческих областей, их взаимосвязи и исторической последовательности. З.В.Янушевич определила место и время возникновения важнейших культурных растений, пути их миграции (...) Зоя Васильевна документально подтвердила и предположение Н.И.Вавилова о том, что зарождение земледелия связано с полбой - одним из трех видов пленчатых пшениц (...) Однако Зою Васильевну интересуют не только пшеница. В раскопках попадаются зернышки других культур: ячменя, ржи, проса, сорго, вики, косточки фруктовых деревьев - абрикоса, кизила, сливы. Много сюрпризов преподнесли виноградные косточки, найденные как на территории Молдавии, так и в Крыму, под Херсонесом.

Развалины древнегреческого храма в Херсонесе,
под Севастополем, Крым.

Одним из результатов раскопок близ нынешнего Севастополя является закладка, по предложению Зои Васильевны, экспериментальной виноградной плантации в точном соответствии с древнегреческой (...) Благодаря работам З.В Янушевич стало ясно, что в Восточной Европе земледелие зародилось одновременно с западноевропейским - в IV тысячелетии до нашей эры. Путь переселения растений в Восточную Европу шел через Балканы и Кавказ."

Зоя после защиты докторской диссертации.
Кишинев, 11 марта 1979 г.

Вся советская наука в основном двигалась энтузиазмом ученых, уж тем более археология, от которой не было прямой прибыли. Руководство понимало, что настоящим исследователи будут заниматься любимым делом в любых условиях "за счет свободного времени, в праздники и отпуск", как простодушно сказано в статье . В этом и сила и слабость советской науки, но это отдельная тема. Так и Зоя оплачивала из своих заработков все, что было можно и нужно для ее работы. В 1979 году она успешно защитила докторскую диссертацию по палеоэтноботанике. Одна из ее младших сотрудниц вспоминала, что "Зоя Васильевна всех увлекала своим горением, все делала с подлинной, искренней увлеченностью. Ее доклады - всегда живые, взволнованные, - приходили послушать и далекие от ботаники люди. Зоя Васильевна умела делать науку не только серьезно, но и красиво."

Ее приглашали на международные конференции или просто для встреч с коллегами как видного деятеля в своей области. Так она побывала в ГДР, Болгарии. Чехословакии, Польше. Были и приглашения из "дальнего" зарубежья, но туда ее не пускали. Отдел кадров за нее отказывался, ссылаясь на нездоровье, и даже не оповещая ее о приглашении. Очевидно ее сын, работавший в Ленинграде, не считался достаточно серьезным "заложником", чтобы выпустить мать за границу. Да и вообще быть дочерью репрессированного считалось в КГБ серьезным минусом даже и в поздние годы, несмотря на бумажку о реабилитации отца "за отсутствием состава..." Ведь в подробнейших анкетах для выезда в настоящую заграницу нужно было указывать, к примеру, где могилы родителей (помню, рассказывая кому-то об этом, Зоя с горечью заметила "Это пусть они мне скажут, где могила папы"). Но Зою, ее работу, знали в мире, и я помню, как она впервые приехала в Англию в 1987 году, и мы повезли ее в Лондонский университет на встречу с коллегой-археологом, с которым она была до того знакома только заочно. И я помню, как этот человек шел по коридору, заглядывал в аудитории и громко объявлял "Профессор Янушевич здесь!", "Приехала профессор Янушевич!"

Херсонес. Мозаика пола "Базилики в базилике".

Одна из научных статей З.В.Янушевич, написанной совместно с сотрудницей Херсонесского музея Галиной Николаенко, называется "Изображения плодов и растений на мозаиках Херсонеса".

"Отдельные участки мозачиных полов богаты изображениями птиц, рыб и других животных, но, кроме того, на некоторых из них изображены плоды и листья культурных растений. Часто они представлены в стилизованном виде, но бывают и вполне реалистичны. К последним относятся изображения на полах храма, именуемого "Базилика в базилике" 6-9 в.в. н.э. и на большом мозаичном полу "Загородного крестообразного храма" 12-го в. н.э."

В 1988 году Зоя вышла на пенсию и закончила свою трудовую деятельность в Ботаническом саду и Молдавской Академии Наук.

Молдавия. Ботанический сад.

Зоя и Рита в Ботсаду. Гладиолусы. 1956 г.

Зоя с племянником в Ботсаду. Желтые томаты. 1968 г.

"Павловцы"

Александра Васильевна, конец 60-х.

Александра Васильевна Бородулина и Вера Алексеевна Каубиш были нашими друзьями в течение почти полувека. Их просто называли "павловцами", т.к. жили они в г.Павловске, недалеко от нас, "пушкинцев". Зоя познакомилась с Александрой Васильевной в первые послевоенные годы, когда ездила в командировку на Станцию мелиорации в Болотной, что в километрах десяти от Новгорода. Они сразу подружились - и на всю жизнь. Александра Васильевна (родилась в 1900) была настоящим самородком, была воспитана в правильных и строгих сельских традициях, в вере в Бога, никогда не озлоблялась и не сердилась, не судачила, никому не "перемывала косточки", а стремилась видеть во всем хорошее и доброе. Она заранее не предполагала дурного, у нее был положительный настрой, и даже невозможно вспомнить, чтобы у нее когда-нибудь было "плохое настроение". В годы советского атеизма она исправно посещала церковь - в Покровке (это около Павловска), знала все церковные праздники, соблюдала посты. И куда бы она ни приезжала, везде сразу искала церковь. Уже позднее, в конце 70-х, мы подарили ей транзисторный приемник, и она могла слушать церковные службы, передававшиеся русским отделом Би-Би-Си. Благодаря ей и мы как-то приобщались к церкви, узнавали многое, что в нашей семье отсутствовало. Александра Васильевна знала много пословиц, поговорок и присказок. Впоследствии, Зоя решила записывать за ней пословицы и поговорки, и осталась тетрадка с ними. Еще в далекие послевоенные годы она сошлась с Верой Алексеевной Каубиш (родилась в 1907), тогда молодым врачом, работала у нее домработницей. Но так и осталась при ней на всю жизнь, так и прожила всю жизнь в ее однокомнатной квартире, никогда не имея своей. Александра Васильевна никогда ничем не болела и ушла из жизни в 1982 году, в общем, от старости. Повторяла часто: "живу лишнее, за того парня". Просила похоронить ее в деревне Подберезье Новогородской области, потому что там она родилась, там прошло ее детство и юность. Это и было исполнено. Вера Алексеевна умерла в 1988 году.

Вера Алексеевна Каубиш. 70-е годы. Павловск, на балконе.


Из пословиц от Александры Васильевны:

"Доволен малым - у Бога не забыт".





Письмо Зое от Александры Васильевны от 23 ноября 1975 г.:
Дорогая и уважаемая моя Зоя Васильевна! Ясный мой денечек, как Вы обрадовали меня своими подарками, только Вам это понятно, до чего я рада была всему – и платок, и ковер, который висит и напоминает мне о прошлом - теплую солнечную Молдавию, где были самые приятные дни моей жизни среди умных порядочных людей. А как хорошо написано, целая поэма! Как всё Вы сохранили в памяти, и я ушла в прошлое приятное, хотя и трудное время. Как я благодарна Вам, моя ненаглядная, как мне всё это дорого… я так и представляю нашу встречу и как хорошо, что я Вас встретила и Вы осветили мой жизненный путь… Именины мои прошли хорошо, были гости, поздравления, Жоржик и Женя были, подарили мне цветы, радиоприёмник, я была очень довольна, что они пришли. Риточка принесла цветы и чудесный халатик, Мария Иосифовна цветы, духи. Милица Васильевна - безрукавку теплую, связала сама. Сергей Каллистратович принес шампанское, и вот начался «пир», весело было… Теперь надо ждать 19 декабря, Николин день, и у нас опять встретимся в этот великий праздник… Будем надеяться, что и Вы к нам приедете, моя дорогая и любимая, очень хотелось бы с Вами повидаться. Крепко целую Вас, будьте здоровы, берегите себя, радость моя. Александра Васильевна (это было 75-летие А.В.).

Зоина хатка

В 1973 году Зоя купила в Свиридовке хатку. Вернее, половину хатки. Жить у родственников было тесно, к тому же она начинала работать над докторской диссертацией. Хатка была совсем близко от главной дороги - шляха, но в то же время на окраине села. Дальше, на склоне, был сад, переходивший в лес. Поначалу, пока всё не заросло, с возвышенности, на которой был дом, открывался чудесный вид на дальние леса и холмы. Постепенно хатку стали обустраивать. Внутри расставили украинские "глечики" (горшки), развесили старинные полотенца. Зоя стала часто приезжать сюда - ранней весной, а иногда оставалась там до поздней осени.

Хата была построена в 1911 г. Как и все украинские хаты, ее надо было каждый год обмазывать глиной и обкладывать камышом. Так и делали. Но позднее, в 1992 году, хату обложили кирпичом. Вид, конечно, получился "не тот", но другого выхода не было. Уже всё стало разваливаться.

Эту березу Зоя посадила, когда купила дом. Сейчас она высоченная.

Зоя в Свиридовке.

Свиридовка. Сула. Купальня.
20 июня 1986 г. «Что было? – с утра, а оно у меня началось в 7 часов, наносила воды, выпила чаю и помчалась на Сулу. Боже, какая это красота! Ведь цветет липа, окошено сено, а кое-где еще цветут ромашки и всякие другие цветы, и птицы, птицы заливаются. Даже еще и соловей поёт. Ни души нигде, Сула немного обмелела, но вода как зеркало и вся настояна на аромате трав. Конечно, я искупалась и поплавала и выстирала всё с себя, в чем ехала, и даже голову вымыла. Потом сидела в тени под грушей, пока всё сохло, и думала, что лучшего луга, дачи, природного места нет на свете. /…/ В общем, тебе [Рите] привет от голубых стрекоз, диких уточек (летали и плавали), ароматных трав, луга и нашей груши. Даже ямка от костра существует. Марго, где ты? Всё это ни с чем несравнимо…»



30 апреля 1988 г. «Здесь по-прежнему холод, северный ветер, плюс 4. А бедные деревья по инерции расцветают… Вчера был голос кукушки в глубине леса. Синева пролесок удивительна, откуда она? Видеть их и есть великое благо».



Свиридовка. Весна.









Письма Зои Янушевич Рите из Свиридовки, октябрь - ноябрь 1983 г.
Письма Зои Янушевич Рите из Свиридовки, апрель - май 1986 г.

Маруся Вовк

Маруся нарядилась.

В 1973 году купили мы половину старого дома в переулочке над яром. Двадцать лет с того времени незаметно пролетели... Когда-то этот дом в селе считался богатым и завидным. Крыша железная, окна большие. По три комнаты с каждой стороны с отдельным входом: для себя и для дачников. Но дом этот когда-то богатых людей, «кулацкий», был с земляным полом и без фундамента. Ко времени нашей покупки сильно покосился, осел, и был уже ветхий. Переулочек, в котором он стоит, короткий, но заканчивается чудесным видом на яры, поросшие лесом, и синие дали за Сулой. Эта синева запомнилась мне с детства. Она-то и привлекла купить.
Во второй половине дома жила одинокая женщина. В 1973 году она была уже пенсионеркой, но еще крепкой, работоспособной. Обрабатывала сама свой огород. Сколько в нем было соток, составляло ее тайну. Выращивала картофель, кукурузу, подсолнухи и разные овощи, держала курочек и поросенка. Ее живность во главе с нею и поедала за год все выращенное. Продажей она не занималась (в селе у всех все свое), лишь когда колола поросенка, то часть его у нее раскупали люди.
Внешне Маруся - типичная украинка со следами былой красоты: черные брови, карие глаза, смуглая, загорелая. Но ноги были кривые, колесом, и ходила она согнувшись в пояснице. Когда мы знакомились, отрекомендовалась: "Ишак колгоспу, тридцять лiт робила як сукина дочка на благо народа за палычкы. Хочу довше пожыть, щоб тi 28 рублiв потягты з державы". Она была звеньевой после войны. "Всi поля тут обпашила, а ноги крывi, бо носыла мiшки з зерном по трапу на элеватор (хлебосдача). Хто на менi тiльки не iздив! Звiсно, на селi жiнку не обiдыть лише той, хто вже з воза не злiзе. Дав менi голова дiлянку - самi грудки, уже и кров з пальцiв пiшла, а треба полоть. Вiн менi: вiдстаеш, хотiлы тебе у патрет, а тепер не заведем" - значит, на доску почета. "А я йому - ты краще свою жiнку заведы, вона в тебе все життя пiд боком сыдiла, та зза ворiт выглядала. Розсердывся, пiщов. Люды пытают - з кiм лаявся, чi не з Вовчихою (ее прозвище)? - та з нею, а з кым же?"

У Маруси один сын, живет на Урале. Служил в армии, там женился, там и остался. Жена его русская, городская, общий язык с Марусей не находят. "Невiстка - чужа кiстка", она часто повторяет. Есть и внуки, но и с ними нет контакта - родились и росли без нее. Они ее навещают раз в несколько лет. Писем почти не пишут. Иногда Маруся приходит в отчаяние: "Я же тою бумажкою год живу." Не выдержала - ездила к ним сама, пожила, не понравилось, вернулась. "Приiхала жовта, як смерть, люди лякались. А саме страшне менi було Москву переiхать. Людей, як мошкары весною у лiсi, в метро впала, мене лают и нiхто не пiднiме, бо всi спiшать."
Муж умер давно, еще до войны. Пил и бил, и о нем она вспоминать не любит. Ее сватали не раз или просто искали контакта с нею. "Встаю рано, а кругом хаты шапкы валяются. Якого чорта? Це шукають, щоб спользовать природу." На серьезное же сватовство (было и такое) ответила: "Як не було на молоцi, то на сыворотцi вже не буде." Отказала. Рассуждает: "Любов це ж брехня. От Гапка (ее подруга) прыважуе мужикiв горiлкою. Пiдлiзе пiд чужу лiсу и гукае: Иване, Иване! Iди сюды до мене, ось у мене пляшка есть. Хiба це любов? Це ж все брехня."
Рассказывает о жизни своей, когда работала в колхозе: "встаю рано, топлю пiч, дою корову, варю iсты и бiжу на бригаду аж на Ведмедку сiм верст пiшкаю Нас тодi не возылы як тепер жiнок на машинi. Раз не встыгла выгнать корову в череду, проспала. Бiжу в самiй сорочцi, розпатлана, дубцем пiдганяю, а тут велосипедыст шляхом, та на нього и налетiлы разом з коровою. Упав, а тоди ну мене быты."
"Вдень на обiд прибiгаю до дому, нагодую хозяйство и знов на Ведмедку до вечора. Бувало так утомлюся, що плачу и крычу: деж той вовк, хочь бы мене розiрвав! А жiнки кажут, тобi добре, лiс бiля хаты, можна там кричать и плакать, а нам у селi нема де, сусiди почують. Воны ж усе бачать."
Рассуждает, как теперь стало хорошо жить: налогов нет и пенсию домой приносят. "А то було налог накладуть на все, на свиню и на курку и на дерево в садку. Прынесли менi платыть аж 18 тысяч, а в мене и рубля нiколы немае, я ж тодi ще й сына в технiкумi у Глынському вчила. Щож робыть? Повела свыню в Лохвицю продавать. Прыйомщык поки важыв на вiсах, свыня вырвалась и втекла. Я його лаю, а вiн мене, крычимо одын на одного. Тодi вiн каже: зразу выднi, яка хозяйка, така и свыня. А зараз я сама собi тут на волi, як царыця, на роботу не женуть, та ще й грошi додому прыносять и хлiб у лавцi есть, чого ж не жыть."
"Мене люды пытают, чi не боiшься сама жыть коло лiсу? А чого ж менi боятыся, у мене добра в скрынi небагато, нiчого й лiзты. А переляк такы бував, та й не раз. Це давно було: заколола кабана зiмою, та й повiсыла мьясо на горыщи (на чердаке), колы в ночи чую хтось там ходыть. Засвiтыла каганчика, взяла топор, тай полiзла туды по драбынi. Дывлюсь, а там кiт здоровенный такый чорный, поскидав те мьясо, та на мене зеленымы очыма тiльки зырк, зырк, як нечыста сыла.
А ще таке було: хтось бiля дверей у ночи все возыться, тай возыться, хоче одчиныть. Пытаю, хто там, мовчыть. Тодi я у вiкно поза хатою вылiзла и бiгом до свекрухы. розбудыла. Вона взяла цiпок (палку) и пiшла зi мною. Дивимось, а воно вже спить пiд дверима. А тож пьяний мужик, не впiзнав хату. Свекруха у мене дуже строга була, "миколаiвська". Чоловика у неi, мого свекра, в 37 роцi чорна машина забрала. Семеро мылих дiтей тодi у неi було, дуже робыла и усiх сама в люды повыводыла. А мене не любыла. Я ж сирота, без матерi росла, дуже бiдна, ще й комунарка. У нас тут у 28 роци комуна була у будынку и в садибi Терешкевича. Два моiх старших браты пiшли туды робыть и мене з собою взяли. Поставылы мене на кухню. Дуже трудно було, на 70 душ щодня наварыть. Всi iлы за одным столом и все теж саме: борщ та картоплю. Побычыв мене приiзжый военный (командыр) з Киiва (мабуть я йому понравилась). Прислав менi листа и пише: "Не журысь, Маруся, скоро я приiду и заберу тебе з цього iга". А я ж неграмотна, нiчого йому не вiдповiла и зосталась у комунi. А тут и голод пiдкотывся в 33 роци. Приходять жiнки до кухнi, опухшi, плачуть: дай шматочок хлiба, чi лушпыння вiд картоплi. Вынесу, а сама боюся, начальство побачить и мене проженуть. Коли передалы з нашого села рiдного (Жабки): iдить рятуйте, ваш батько з голоду пропадае. Що робить? Дiстали браты пiв мiшка квасолi (може де вкралы) и кажуть, несы ты, Марусю, бо нас швидше побачать. Йшла вночi, верстов з дванадцять буде. А батька вже лежить на лавi, не встае, опухшый. Не помогла йому та квасоля, помер. Скоро комуну нашу закрылы, пiшла робыть у колгосп. У вiйну осталась сама з малою дитиною. Чоловiк помер перед вiйною - десь спав на вирому, застудив легенi. Мене вiн не дуже жалiв, а дитину и зовсiм нiяк. Правду кажуть: "Батьковi так жалко дитины як воловi теляти", так и у нас було. У вiйну братiв нiмцi повбивали, а я жива осталась. Страху натерпiлась, в лiсi ховалась, та над сыротою Бог трясе калытою, мене одну пожалiв.
Надi мною в селi смiються "клишонога", це що я тепер так хожу, а себе воны не бачать. Он Ясериха як iде, так ж... коло магазина, а голова на Ведмедцi. А ще кажуть, що у мене землi багато, так то ж яр та лiс, а бiля хати вiльно, це правда. А що ж гарно як у Марфи двiр: собака ляже, а хвiст на чужому." Заключение Маруси: "Не селi вдову не обiдить лише той, хто з воза не злiзе. Все роблять за пляшку. За пляшку все, за неi мужики тебе зi дня моря витягнуть. А без пляшки мужику робить як свекру пелюшки прать."

Марусины цветы.

Маруся иногда наводит критику на колхозное начальство. "Оцi люди, що получили вищу освiту, вони як дурнi. Прийшов голова на бригаду, став до тракториста задом, розмовляе, лается... Ти як получив освiту, так и мене дурну неграмотну щодня учи своiм примiром и як розмовлять треба до людини, а то задом. Мабуть вони як учились, так трохи умом тронулись." О теперешнем местном начальстве говорит: "нащо ж iм тепер брати землю та самим хазяйнувати? Такий клопiт! Iм и так все з колгоспу як з рукава сиплеться. Звисно, як чужа воша не полазить, то в хазяйствi нiчого не буде. Та ще и задаються: всяка гнида задом кида. А совести у них, як у кота посту."
Любит рассуждать Маруся и на поитические темы: "Ленини бачить калюжа, вiн у ботиничках взяв и легенько обiйшов (НЭП). А Сталiн у чоботях прямо в баюру полiз и нас всiх за собою потягнув. А як вiйна почалась, та нiмцi полiзли валом, то Сталiн до Рузвельта, та до Черчiля - О рятуйтечко! О рятуйтечко! У нас же нiчого немае! Самi моряки у майках повиходили проти танкiв! Йому ж людей нiколи не було жалко, а тут за себе злякався."
Пришла в магазин, а ей говорят: ось и стара придибала. Отвечает: щож що стара, в моiх годах люди ще державою керують. Ей говорят: "ось куди вона тулится - до Брежнева! Отвечает: так я ж до нього не по разуму тулюся, а по годам". Об Афганистане: "Ми за мир! Ми за мир! А тоди хоп! Ви нашi!"
Постоянно наводила критику и на меня, свою ближайшую соседку. "Зоя займается бумажною волокiтою, коли не зайдеш вона все щось пише и побалакати iй нiколи". Но и радовалась Маруся, когда весною я появлялась в хате. "Менi так гарно на душi, як оце бывало молодою парубок до тебе зайде, чi обiзветься". Приходилось жертвовать временем и терпеливо выслушивать ее рассказы о жизни, о том, как провела она длинную зиму в одиночестве, холоде. Но на всякую критику в ее адрес отвечала: "це менi як вiтер поза хатою," то есть в споры не вступала, но иной раз отвечала метким словом. "Ваша тьотя Сеня прожила у Усенкiв, як собака на перелазi (у свекрови после гибели мужа на фронте). Як у своему ротi лiсу не переплетеш, так нiщо тобi не допоможе (по поводу сплетен в селе). В городи ви снiдаете як Сiрко на омет* (по поводу ее посылок сыну в Ижевск). И еще много в таком роде выдавала Маруся.

В последние годы, увы, память у Маруси начала изменять ей. Она стала многое забывать, путать. Часто говорит совсем несуразные вещи. Но в большинстве все же эта несуразица касалась ее сына. Только его. Утром захожу к ней (летом), она спит на твердой печке. Почему же не спите на кровати мягкой внизу? "А сын вночi прыходыв и там спав". Не открывает банку с маслом, давно присланную. Почему не едите? "А сын прийде голодный, де я йому масла вiзьму?" Но сын же ваш далеко, в Ижевске, и если приедет, то и масло привезет. "А я сама до його вчора ходила. Шла далеченько, а таки дойшла и побувала у нього. Сыдыть на печi и двое дiток у нього."

Левая половина дома - Марусина. 1974 г.

Вот такие думы у нее все время были. Ведь в одиночестве длинные зимние и осенние ночи, вокруг никого, рядом лес и яр, тьма, холод и полуголодная жизнь. Перестала топить и совсем ничего не варит себе в последний 1990-й год. Такое опущение могло бы и не наступить так сразу, ведь есть соседи (Василь, Будки через дорогу). Они и помогали ей. Василь зимой носил хлеб из магазина, воду от колонки, расчищал снег. Будки заносили молоко и еду, если что-то пекли. Но ее характер прервал все эти добрые отношения. Что-то им сказала обидное, в чем-то обвинила, и люди не стали ей помогать, заходить. Уж на что - поминки. У Будков [соседи] их справляли очень пышно по умершей их старенькой бабушке Марийке (Коваленко). Там готовили, было много гостей. Они намекнули Татьяне (хозяйке) - надо бы что-то отнести Марусе. Не прореагировали, не отнесли.
Но несмотря на такую потерю памяти, крестьянский инстинкт все же как-то срабатывал, и Маруся весною 1990-го года завела квочку, посадила ее в сенцах на яйца. Цыплята выводились не дружно, по одному в неделю (видимо, такие были яйца), и мы с сестрою забирали этих первых маленьких цыплят и выхаживали их. Один родился с уродливой лапкой - без пальцев. По этому поводу Маруся сказала: це Мария Коваленкова його чимсь стукнула нарошне (!??). Но все же 10 крепких цыплят выросли и бегали вокруг дома, всегда очень голодные, т.к. жили, в основном, на подножном корме, паслись. Среди них был и с лапкой без пальцев, но такой же проворный и крепкий, как и все. Порадовалась я за него, написала Риточке о ее питомце. И, увы, через день он исчез и с ним еще два. Лисица, видимо, утащила в лес. Но семь оставшихся бегали до самого нашего отъезда - 5 сентября. Среди них были петушки и уже пели первыми, еще надтреснутыми голосами.

Зоя с Марусей во дворе. 70-е годы.

Летом я старалась Марусю подкармливать. Три курицы неслись у нее на чердаке, и Василь по моей просьбе периодически снимал оттуда десятка два яиц. Курки же там весело кудахтали, извещали мир о своих достижениях. Каждое утро я носила Марусе сладкий чай и два теплых, сваренных всмятку яйца, чем-либо намазывала хлеб. Днем и вечером носила суп или борщ, картошку, т.е. что-нибудь из того, что варила себе. Маруся охотно ела, сидя на досочках, на солнышке во дворе. А еще покупала ей мед и колбасу, булки в магазине. И к концу лета она немножко поправилась, повеселела, меньше стала заговариваться. Иной раз рассуждала почти как и раньше. Незадолго до нашего отъезда наконец-то приехал сын с женою (Любой). Она убрала, побелила, и они уже сами за Марусей ухаживали, готовили, а Маруся безучастно сидела на солнышке. Осенью она вновь осталась одна, и нам писала наша родственница Надя, что Маруся совсем плоха. Не топит и не варит. Последнее письмо было от той же Нади - перед Новым годом приехал сын с невесткой и увезли Марусю к себе в Ижевск.
"Невiстка - чужа кiстка". Так говорила всегда Маруся. И еще "Нащо вiн поiхав на той Сивiр, це все через неi, через ту невiстку." Ее она не любила, и по-видимому это было взаимно, так как характер у Маруси действительно был трудный. Ее надо было понимать. Кроме того, она привыкла быть хозяйкой в доме, как бы ни было трудно, но никто ею не командовал, ни к кому она не приспосабливалась. Жила вольно. И когда вышла на пенсию, то еще работала много - у себя в огороде, держала кур, поросенка. Все у нее было просто, по-крестьянски, но и умело. Помню, в жаркий августовский день звала ее на реку. "Хiба ж можна? Оттакий день золотый! Буду квасолю молотыть". И вечером сухая белая фасолька лежала на простилке во дворе. (Потом ее в посылку и сыну в Ижевск). Так же она посылала ему и подсолнухи, яички, и денег для него из своих сначала очень скудных пенсий (12 р. - 28 р.) клала ему в карман при его приездах.


Марусин двор.


Маруся еще долго прожила в Ижевске, в семье своего сына, и умерла где-то в году 2000-м. Одна наша знакомая ездила в Ижевск и заезжала к ним. Сын, уже на пенсии, сказал, что больше приезжать в Свиридовку не сможет и что судьба хаты его не интересует. Сейчас половина дома, в которой жила Маруся, разрушается. Окна и двери заколочены, но позади хаты образовалась большой разлом, через который лазят люди. Правда, взять там совершенно нечего. В хате хлам и мусор, по полу разбросаны бумажки и тряпки. На стене так и висит обычная для сельского дома деревянная рамка с фотографиями родственников и близких людей. Еще другие фотографии, которые мы ей когда-то присылали, разбросаны по полу. Стол. Табуретка. Остановившиеся ходики. Сейчас там зима, тьма непроглядная, и через разлом в стене в хату задувает снег.

Личная жизнь.

Давид Тер-Аванесян. 40-е годы.

Зоя познакомилась с моим будущим отцом перед войной. Он уже работал во Всесоюзном институте растениеводства (ВИР), куда она только что поступила в аспирантуру. Его звали Давид, и он был армянин. Тогда институтом еще руководил Николай Вавилов, вскоре арестованный и замученный в советской тюрьме. Мой отец был одним из его учеников.

Много лет спустя одна из подруг Зои мне рассказывала, как она была свидетельницей первой встречи моего отца и Зои. Она произошла в библиотеке ВИРа. Зоя пришла туда за книжками, "такая хорошенькая в пушистой шапочке, и я заметила, как он сразу на нее уставился", - вспоминала приятельница. У Давида уже тогда и до конца его дней была репутация донжуана, очевидно вполне заслуженная.

Их отношения продолжались довольно долго. Будучи комиссован по состоянию здоровья (кажется, еще в ранней молодости он от болезни потерял легкое, во всяком случае, одно плечо у него было заметно ниже другого), во время войны он приезжал в Казахстан, где Зоя жила и работала после эвакуации из блокадного Ленинграда.

Вот запись 1942-го года в дневнике сестры Риты, который она вела в Казахстане: " Зоя с Давидом уехала в город. Очень интересный этот Давид. Сразу повеяло чем-то новым и свежим. Вот если б Зоя за него замуж вышла. Желаю ей этого от всей души...
...Зоя получила письмо от Давида. Как будто у них всё благополучно. Письмо начинается «Зоичка, родная!», кончается «целую, твой Давид». Может, всё будет хорошо."

Но "хорошо" не получилось. В конце концов он женился на другой почти в то же время, как родился я в 1948 году. Теперь уже никто не может сказать, почему так произошло. Отношения двух людей всегда тайна, порой непонятная и им самим. Уже во взрослом возрасте я слышал разные версии и слухи, но не стану их повторять, чтобы никого не обидеть. Под конец жизни Давид признался нашей общей приятельнице, что жалеет, что не женился на Зое, но я думаю, что это было скорее сожаление об ушедшей молодости, обычная ностальгия на склоне лет.
Зоя Янушевич. 40-е годы.

Когда я был подростком, я помню, что у Зои были поклонники с весьма серьезными намерениями - иначе зачем бы они приносили торты ее маме, моей бабушке, и даже навещали ее в больнице! - но Зоя замуж так никогда и не вышла. Я думаю, что она всю жизнь любила Давида, и с годами это стало некой данностью, от которой нельзя было отступиться и которой нельзя было изменить.

Давид умер от инсульта в мае 1979 года. От Зои это долго скрывали, Я тогда жил и работал в Ленинграде, но моя приятельница, которая иногда навещала Зою, как-то проговорилась, и Зоя упала в обморок, пришлось вызывать "скорую".

И еще. Когда я уезжал в Ленинград учиться в институте в 1967 году, я решил забрать кое-какие книжки. Среди них была "Французская поэзия в русских переводах". Помню, мама огорчилась, увидев, что я снимаю в полки эту книгу. Потом попросила ее у меня и ушла в другую комнату. Я увидел, что она переписывает какое-то стихотворение. Позже я подсмотрел, какое. Это было "Загробное кокетство" Теофиля Готье в переводе Николая Гумилева. Вот оно.

"Когда умру я, пусть положат,
Пока не заколочен гроб,
Слегка румян на бледность кожи,
Белил на шею и на лоб.

Хочу, чтоб и в сырой постели,
Как в день, когда он был со мной,
Приветно щеки розовели,
Дразнила мушка над губой.

Страшны мне савана объятья.
Пожалуйста, пусть облачат
Меня в муслиновое платье,
Тринадцати воланов ряд.

Я в нем была в тот день блаженный,
Когда он подарил мне взор
С улыбкой светлой, и священный
Наряд я прятала с тех пор.

Не надо желтых иммортелей,
Ни тканей траурных, ни свеч,
Лишь на подушку от постели,
Всю в кружевах, хочу я лечь.

В глухих ночах она видала
Два упоенные лица,
И в темноте гондол считала
Лобзанья наши без конца.

И в руки, сложенные кротко,
Такие бледные, без сил,
Опаловые дайте четки,
Что Папа в Риме освятил.

И там, где нет надежд, ликуя,
Я буду их перебирать,
По ним, как Ave, поцелуи
Бывало он любил считать."

(Боже мой! Несколько лет назад наши итальянские друзья подарили маме четки, освященные Папой Римским, и я, совсем не думая об этом стихотворении, дал их маме в руки в последний путь.)

Последние годы.

Мама писала свои воспоминания от случая к случаю, без какого-нибудь плана. Там многое не сказано, а многого уже никто не сможет сказать. Кажется, до войны был жених, которого тоже арестовали. Кто-то из родственников говорил мне, что после ареста отца у мамы было нервное расстройство. А что-то вынесено за скобки, например, постоянный страх, что ее разоблачат как дочь врага народа и выгонят из аспирантуры...
В английском яблоневом саду
В 1983-м году я переехал жить в Англию. В августе 1986-го я купил дом с довольно большим садом, и со следующего лета мама начала приезжать ко мне. Первый раз она приехала на два месяца, и с каждым годом ее визиты становились все более продолжительными. К тому времени она уже вышла на пенсию, и поэтому время ее пребывания в Англии ограничивалось только сроком действия визы. В 1992 году английские власти выдали ей разрешение на постоянное проживание, и мама переехала ко мне насовсем. Так она оказалась в Рединге, средних размеров городе в 50 км к западу от Лондона. В Россию она больше не возвращалась.

В первый приезд мамы в Англию я как-то повел ее в обувной магазин. Найти удобную обувь для нее всегда было проблемой. Элегантная сухощавая продавщица средних лет, опустившись на колени и поставив мамину совсем не элегантную, "рабочую" ногу на специальную подставку, начала примерять на нее туфли. Не подходили одни - она тут же предлагала попробовать другие. Мы что-то взяли, в конце концов. "Ты знаешь," - сказала она мне уже на улице, - "в последний раз меня так обслуживали во времена НЭПа, когда я была совсем маленькая и папа водил меня в магазин покупать ботиночки."

Все, кого коснулась тяжелая десница советской власти - тут я позволю себе воспользоваться словами Булгакова, - заслужили покой. Далеко не все, в том числе и люди с куда более тяжелой судьбой, чем мамина, его получили. Маме же повезло, и в свои последние годы она смогла отдохнуть.

Наш сад был для нее большой радостью. Мы часто выезжали в ботанические питомники, которых в Англии множество, привозили цветы и кусты, вместе их сажали. В теплице мама выращивала свои желтые помидоры и всякие травы. Она проводила в саду все время, насколько позволяла капризная английская погода.
Зоя с сыном и итальянской приятельницей в Пизе, 1994 год
Два раза, в 1994 и 1995 годах, мы ездили на католическое Рождество в Италию, к моим друзьям. Они сразу маму полюбили, окружили необыкновенной заботой, возили в Рим, Пизу, Флоренцию, Сьену, на раскопки этрусских поселений и в маленькие живописные деревни. Помню, мы приехали на поезде в Пизу и от вокзала пошли пешком к Площади Чудес. Был солнечный день, и когда на фоне ярко-голубого неба и совсем не по зимнему зеленого луга этот архитектурный ансамбль во главе с Падающей башней вдруг открылся нам как-то сразу, целиком, мама замерла и схватилась за железную ограду. Я стал ее звать идти дальше, но она не двигалась с места и только повторяла "Подожди! Ну подожди!", словно боялась, что при приближении эта красота растает, как мираж.

В СССР маму постоянно мучила гипертония с частыми кризами и "скорыми". Тамошние лекарства и методы лечения, в общем, не помогали. Порой она неделями оставалась на больничном, и ее сотрудники и аспиранты приходили работать к ней домой. В Англии же, когда давление снова дало себя знать, ею занялся наш участковый терапевт. Он долго, больше года, подбирал дозы и комбинации лекарств, и вскоре мама забыла про давление. Оно стало совершенно нормальным и оставалось таким до последних дней.

К сожалению, ее ноги, застуженные в казахстанских арыках во время эвакуации, постепенно сдавали, начались боли в коленях. А в 1996 году она упала у нас во дворе и сломала бедро. После двух месяцев в больнице мама вернулась домой, но с тех пор могла передвигаться только опираясь на специальную алюминиевую рамку. Мы все еще выезжали на природу и в садоводства, но это уже было не то, конечно. Ей было трудно. Она уже не могла работать в саду, только выходила туда посидеть в теплые дни. Ее главным времяпровождением стало чтение. Она всегда любила книги, но в последние годы читала, буквально не отрываясь. Благодаря Интернету стало возможно получать любые книги из России, и я только и успевал заказывать новые и новые, в основном по истории, археологии, мемуары.

Круг общения у нее в эти годы был ограничен, конечно, но только по сравнению с тем, какой у нее был в Молдавии. Она могла кое-как объясняться по-английски с нашими милейшими заботливыми соседями, которые всегда были готовы присмотреть за ней, если мне случалось где-то задержаться. Дважды гостила у нас по нескольку месяцев ее ученица и сотрудница по Ботсаду Майя Григоровская. Каждый год приезжали из Петербурга ее любимые сестра Маргарита и племянник Георгий. Маргарита обычно оставалась на несколько месяцев. Иногда заходили мои русские и русскоговорящие коллеги с работы. С женой одного из них, красавицей-армянкой, актрисой Замирой, мама очень подружилась, и они перезванивались почти каждый день. Замира часто навещала маму. "Ты подумай", - говорила мне
Замира.
Замира, - "ведь мама никогда ни на что не жалуется!" И действительно, я ни разу не слышал от нее жалоб. Даже если что-то побаливало, она только приговаривала: "Ничего, пройдет". А уж скука была ей незнакома напрочь, она не понимала, что это такое. Как-то я вернулся домой с работы вечером - в комнате темно. Мама сидит за столом. "Что ты делаешь? Почему в темноте?", - удивился я. "Я мечтаю," - ответила мама. "Господи!" - подумалось мне, - "как же я ей завидую!" Ей было тогда далеко за восемьдесят.

Мама скончалась в понедельник, 19 сентября 2005 года. Перед этим она побывала в больнице, где у нее обнаружи почечную недостаточность. Видно, врачи уже не могли ей помочь, потому что через неделю по возвращении проблемы с почками начались снова. Но никаких мучений, болей мама не испытывала. Просто в последние дни она уже с трудом вставала, почти не могла ходить, голова же была ясная. Я и не предчувствовал, что близится конец. Мне казалось, что вот после выходных я снова вызову врача и все наладится. Но врача мы не дождались. Утром остановилось сердце. Мамы не стало в одно мгновение. Я был рядом, поправлял ей подушки. Кто-то на работе, знавший маму, сказал, что такую легкую смерть бог посылает хорошим людям.

Когда мама была в больнице с переломом бедра, медсестра, приставленная к ней, однажды сказала мне с восхищением и даже с некоторой завистью: "Я уже давно заметила, что как только вы появляетесь в дверях, ее лицо ОЗАРЯЕТСЯ!" Вот этого озарения, этого света, исходившего от мамы, до конца дней будет не хватать мне и всем, кого она любила.

Надежда Алексеевна Самсоненко о Зое Янушевич.

Надежда Алексеевна Самсоненко.

В сентябре 2005 года мне сообщили печальную весть: ушла от нас Зоя Васильевна Янушевич, человек умный, добрый, внимательный, нами, знающими ее, любимый.
Ее уход вызвал целый ряд размышлений и воспоминаний, которыми мне хотелось бы поделиться.
Итак… Зоя Васильевна Янушевич, кем она была для меня? В памяти возникает образ Человека с большой буквы, словами Максима Горького, человека вдохновения, веры, надежды, человека, понимающего и любящего людей! Сколько в ней было простоты! Именно простоты и доступности. Такие люди не умирают, они живут вечно. И это справедливо.
Зоя Васильевна дорога не только мне. Ее любила и вся моя семья. Казалось бы, разные поколения: я, дочь, внучка, а всем нам было с ней интересно! Каждый что-то находил в этом общении для себя. Это как кладезь: каждый может черпать из него, утоляя жажду в знании, общении, душевном тепле. А знакомство наше произошло совершенно случайно. И где? На реке Суле, в райском уголке полтавской природы.

***
…Лето. Кругом неописуемая красота! Сула течет в живописном месте села Свиридовка недалеко от границы Полтавской и Сумской областей. Вдоль берега - смешанный лес, чуть дальше – сосновый бор. Чистый, звенящий воздух, пение птиц, Такая красота, что хочется смотреть и смотреть во все глаза, впитывая каждой клеточкой и запоминая эту сказку навсегда.
С пятилетней внучкой я пришла утром «на пляж» и увидела на берегу двух женщин. Одна была моего возраста, а другая - постарше. Хотя мы виделись впервые, но по прекрасным, как я считаю, правилам-обычаям сельских жителей поприветствовали друг друга. В городах это себя изжило, а жаль. Умны были наши пра…, пра…, которые чтили правило желать при встрече каждому человеку здоровья и благополучия.
Чтобы не мешать, мы расположились в сторонке. Но ребенок есть ребенок. Наталочка бегала по бережку, радовалась, плескалась в теплой, чистой водичке, что-то строила, вода уносила ее песочное сооружение, но и это веселило дитя. К нам подошла старшая женщина и представилась: «Зоя Васильевна Янушевич». Мы назвали себя. Она была так приветлива, что на предложение поплавать, я сразу с удовольствием согласилась. После плаванья мы разговорились. Оказалось, что это родные сестры. Второй была Маргарита Васильевна, младшая из сестер. Домой мы возвращались уже вместе.
Так я узнала, что более 17 лет тому назад Зоя Васильевна купила половину дома под дачу и приезжала сюда каждый год, чаще вдвоем с сестрой. Мы подошли к Дому культуры и, попрощавшись, повернули налево от «шляха» (так здесь называют центральную улицу села). Они удивленно улыбнулись, оказывается, в этом же месте им надо было поворачивать направо. Наши хатки стоят напротив, их разделяет только шлях. Нам нужно пройти через скверик возле Дома культуры, а им – спуститься по короткому переулку, ведущему вниз, к яру.

Свиридовка. Дорога на Сулу.


Я давно обратила внимание на этот переулок-лужайку: примерно метров шестьдесят, но такой вычищенный, зелененький, как сказочный лужок. В конце переулка стоят две хаты.
Направо – Коваленко Василия Ивановича. Он жил с женой Марией, а налево – хата, половину которой купила Зоя Васильевна. Вторая половина при мне уже пустовала, а когда-то там жила Мария Вовк - Вовчиха (по-местному). Узнала я о ней от Зои Васильевны, которая много рассказывала об этой, как она говорила, «интересной и своеобразной женщине». При этом в ее голосе чувствовалась теплота. Особенно восхищала Зою Васильевну речь Вовчихи, всегда насыщенная пословицами и поговорками. Это была большая труженица. Но семейная жизнь не сложилась. Муж пил, обижал ее и сына, вскоре умер. В жизни она не знала любви и ласки. Поэтому потянулась к новой соседке по хате, которая ее поняла и приняла такой, какой она была, со всеми положительными и отрицательными качествами. Зоя Васильевна помогала ей на протяжении многих лет.
За этими двумя хатками лес спускается вниз, в яр, как здесь говорят, «в провалля». Надо видеть своими глазами, чтобы понять, в каком живописном месте стоит их домик. Не удивительно, что Зоя Васильевна, безмерно любя природу, купила дачу именно в этом месте. Хатка одновременно и в центре, и на окраине села.
Так, случайно встретившись, мы на протяжении многих лет (с 1990 года и по сей день) не теряем друг друга, правда, не так часты наши встречи, но телефонная или почтовая связь не прекращается.

***
Жизнь разбросала нас по миру. Маргарита Васильевна с сыном живут в России, в Санкт-Петербурге, Зою Васильевну судьба привела на Туманный Альбион.

***

Пока Зоя Васильевна жила в Кишиневе, а потом и в Ленинграде, каждый год приезжала сюда, в свою хатку, из которой видна ширь да даль родных мест. И этот лес, пригорки, долины, нивы без конца и края, вначале зеленые, потом – золотые, и эта река, на берегах которой растет аир, делающий своим настоем чистую воду Сулы целебной, оздоровительной, все это – те редкие уголки Земли, где еще правит Природа.
Под песком у берега много сизой глины, обладающей удивительными свойствами. Бывали годы, когда осы не давали нам покоя. Зоя Васильевна советовала приложить глиняную лепешку на укушенное место, и (о чудо!) через несколько минут мы забывали о боли. Этот рецепт помогал и от укусов комаров, оводов, от порезов. Так же мы лечили свои больные колени, пальцы рук и ног, намазывая их этой глиной. Как-то приехала ко мне из Дрогобыча мать моей подруги. Она - врач, увидев, как мы себя лечим, стала давать профессиональные советы, уже как специалист, помогала лечиться нам и лечилась сама. Мы все называли это лечение Зоиным, а глину – «спасительницей».
Да разве только врачом была Зоя Васильевна для нас! Это и мудрый учитель, и гид, и ботаник, и археолог! Эта женщина умела не только видеть и слышать природу, но и нас учила, как писал Пришвин, «всматриваться, вслушиваться», понимать, чувствовать природу. А это значит – любить!

Н.А.Самсоненко с Ритой Янушевич у своей хатки.

В то время здесь, в Свиридовке, велись археологические раскопки. Оказалось, что и среди археологов были ее знакомые. Пообщавшись с ними, она читала нам целые лекции о предположениях ученых, результатах поисков, удивительных находках.
Я далеко не сразу узнала, что Зоя Васильевна не рядовой биолог, а профессор, доктор наук, автор многих научных трудов и практических разработок. И обо всем этом я узнала не от нее, а от ее друзей, которые приезжали в наши края отдыхать. Вот почему я не могу умолчать о ее скромности. Ни зазнайства, ни самовлюбленности, ни эгоизма у нее не было никогда.
Это был воистину интеллигентный человек, так как вела она себя почтительно со всеми, не важно, имеют ли они какое-то положение в обществе или нет. Люди тянулись к ней, так как она была одинаково интересна всем, с ней не приходилось скучать или испытывать неловкость при общении. А ее добрая ирония вызывала улыбку, даже хохот. Казалось, она не уделяет особого внимания одежде, макияжу, но на нее всегда было приятно смотреть. Движения, жесты, выражения были просты; но они отражали ее внутреннее состояние, ход мысли, эмоциональный настрой.
По возрасту я ближе ее сестре – Маргарите Васильевне, которую она очень любила. Зоя Васильевна считала своей обязанностью заботиться о нас, по-матерински опекать, но все это не унижало, а поражало душевностью и теплотой. Она могла развеять беспокойство и печаль, помогала справиться с грустью или хандрой. С ней всегда было легко. А главное - она никого ни обременяла своим присутствием. Есть добрые люди, а Зоя Васильевна сама была Светом и Добром.
Эта умная, эрудированная женщина была незаурядной Личностью. Неприхотлива в быту, без лишнего апломба, всегда старалась, нет, своим долгом считала, помочь ближнему. В селе еще живы воспоминания о ее благодеяниях. Проживая в Кишиневе, а позже и в Ленинграде, Зоя Васильевна звонила в сельсовет, обращалась к председателю колхоза с просьбами помочь старикам села с топливом за ее счет. Присылала лекарства, крупы, продукты. Уже при мне, приезжая с сестрой в Свиридовку, привозила ворохи одежды. Не удивительно, что их приезда с нетерпением ждали многие.
Мы часто собирались у них или у меня в домике. Смотрели слайды, привезенные ими из поездок по нашим ближним и дальним зарубежным краям. Беленая стена хатки служила нам экраном. Если людей было много и не всем хватало стульев, табуреток, то рассаживались прямо на полу. И, несмотря на неудобства, всем было хорошо и уютно. Иногда уже возле их домика в саду-лесу устраивали пикники. Какое удовольствие – посидеть на свежей, душистой траве под сенью старых деревьев, поесть печеную картошку и, главное, побеседовать на темы, интересующие всех нас. Это всегда было познавательно, обогащало каждого и, конечно, центром таких дискуссий была Зоя Васильевна. Мы засиживались допоздна, а, расходясь, уже договаривались о следующей встрече.
Меня часто спрашивают в Киеве, не скучно ли мне в селе? Но как может быть скучно, когда рядом такие люди! Все мы любим чаепития, и устраивали его порой по несколько раз в день то у меня, то у них. К ним тоже часто приезжали в гости знакомые, друзья, и все были желанны и не обделены вниманием хозяев.
Из-за болей в ногах Зое Васильевне приходилось носить удобную, но не «модельную» обувь большего размера и, появляясь в ней, она спрашивала: «Я вас не шокирую?». Но как она могла шокировать! Более легкого в общении, более искреннего человека я не встречала.
Будучи не в состоянии сама совершать дальние походы, Зоя Васильевна составляла для нас с Ритой планы походов по самым интересным местам в округе, все хотела, чтобы мы больше увидели, познали. Прекрасно ориентируясь, советовала, где в лесах, поблизости Свиридовки, можно найти то или иное растение, источник с родниковой водой.
Прожив многие годы у Трускавца, я знала, что источникам с целебной водой дают женские имена, поэтому и здесь мы один родничок назвали «Зоя». Он до сих пор служит людям в Довгому лузі (Длинном лугу).

Свиридовка. Вид с моста через Сулу.

***
Думаю, что за все годы жизни в Англии, Зоя Васильевна часто вспоминала свою маленькую Родину. В своих письмах ко мне в первые годы жизни за границей просила подробнее описывать обо всех и обо всем, что происходит в селе. В каждом письме чувствовалась тоска по этим краям. Как верно писала Леся Украинка: «Рідний край любить щиріше научає нас розлука!» Но умела Зоя Васильевна ценить и достопримечательности и красоты других стран, где ей случалось побывать, часто присылала мне открытки с видами зарубежных городов.

Зоя в садике в Англии. 1999 г.

Как-то Маргарита Васильена, погостив в Англии у сестры, привезла снимок, на котором Зоя Васильевна сидит в маленьком дворике у дома, где жила с сыном Евгением. Каково же было наше удивление, когда мы и там увидели зеленый уголок с цветами такой удивительной окраски, что залюбоваться можно! Оказывается, у нее был уголок со специями, которые в этих местах никогда не росли, а у нее выросли и радовали глаз каждого прохожего. Все интересовались этим экзотическим уголком и этими растениями, а хозяйка, как всегда, просто вырастила то, что любила сама.
Помню мудрые слова Зои Васильевны: «Любить надо природу, людей и то дело, которому служишь!».

Вот она – истина!

Жизнь не случайно свела нас, и мы так и остались вместе навсегда. Даже сейчас, когда ее уже нет, она рядом с нами, она здесь.

Слово об учителе.

Павел Прокофьевич Семенченко, 1971 г.
В марте 1960 года, по рекомендации знакомых сотрудников Ботанического сада Академии наук Молдавии я пришел в Ботанический сад, в лабораторию интродукции культурной флоры с целью получить какую-нибудь работу. Лаборатория находилась в финском домике. Войдя в кабинет, а точнее в рабочую комнату заведующей лабораторией, я встретил дружелюбный прием величественно-красивой женщины с красивой шалью на плечах - это была Зоя Васильевна Янушевич. Беседа проходила в доброжелательном тоне. Я коротко рассказал о себе. Моя трудовая биография применительно к данной ситуации уже была довольно пестрой по характеру работы: служба в армии, преподавание истории, работа в агрометеослужбе. Все это было далеко от специальности, нужной для работы в Ботаническом саду. Но для того, чтобы продолжить заочное обучение в сельхозинититуте на 3-м курсе, я должен был работать в сельскохозяйственном предприятии. В городе Кишиневе таковым был только Ботсад, поэтому мне и нужно работать здесь.
Выслушав меня, Зоя Васильевна весьма деликатно сказала, что меня можно принять на должность рабочего, "если Вы согласитесь". Я, конечно, согласился. Но по приказу, как оказалось, я принимался на должность старшего рабочего с оплатой 45 рублей в месяц. (...)
Итак, я - старший рабочий. В апреле Зоя Васильевна дала мне журнал, в котором были записаны виды и сорта ягодных культур: смородины, малины и земляники. И мы вышли на коллекционный участок, занимавший примерно 0,5 га. Зоя Васильевна сказала:
- Вот здесь мы, сотрудники лаборатории, осенью под плуг (под пласт) посадили черенки смородины, вот теперь их нужно откопать, выровнять в рядах, найти или восстановить этикетки и проводить уход за ними и наблюдение.
Она сказала, что это очень интересная работа, рассказала о том, как вести наблюдение за фазами развития растений. Мне было приятно, что разговор - обучение Зоя Васильевна ведет просто, повествовательно, без менторства, в экскурсионном стиле. Как я убедился впоследствии, Зоя Васильевна таким образом разговаривает со всеми сотрудниками. Да и другого способа общения и быть не могло. Ведь Зоя Васильевна была интеллигентной, всесторонне образованной, хорошо знала искусство - живопись, музыку, классическую литературу, поэтому разговаривать с ней всегда было интересно. Среди всех заведующих лабораториями она была неординарной личностью, что иногда создавало для нее сложные ситуации в общении с "верхами". Но к ней всегда тяготели люди, близкие по интеллекту, а все сотрудники лаборатории поддерживали с ней всегда теплые, близкие, участливые отношения, как в годы совместной работы, так и после ухода Зои Васильевны на пенсию и проживания в Англии. Все это и определяло весь стиль, метод работы как руководителя коллективом. Она не любила заформализованных заседаний, а предпочитала индивидуальную беседу, уважительно выслушивала собеседника, а затем рекомендовала уточнить результаты некоторых опытов, просмотреть литературу по данной теме.
Зоя Янушевич. Кишинев. 1961 г.

И всегда эти рекомендации были для сотрудников ценными, т.к. Зоя Васильевна была эрудированна по многим аспектам растениеводства. Ее познания растительного мира основывались на учении о мировых центрах происхождения культурных растений, созданного выдающимся русским ученым Николаем Ивановичем Вавиловым, директором Всесоюзного института растениеводства (ВИР) в Ленинграде, в котором Зоя Васильевна училась в аспирантуре и защитила кандидатскую диссертацию. В то время в ВИРе работали видные ученые многих отраслей биологии, сохранившие лучшие традиции российской науки. Стратегией и целью научных исследований их было обогащение сельскохозяйственного производства новыми высокопродуктивными видами и сортами. (...)
Широкая эрудиция Зои Васильевны ботаника-растениевода получила признание в Академии наук Молдавии. Так, сотрудники Института археологии, обнаружив при раскопках керамические изделия с отпечатками злаковых растений, обратились к Зое Васильевне с просьбой определить видовую принадлежность этих растений, возделываемых человеком в ушедшие эпохи. Зою Васильевну как исследователя это заинтересовало, и она развернула исследования по палеоэтноботанике совместно с археологами. Результаты этих исследований оказались настолько оригинальными в СССР, что Зое Васильевне была
Кишинев. Академия Наук МССР.
присуждена степень доктора наук. Мы все, сотрудники лаборатории, от Зои Васильевны получали стимул, преданность избранному делу. Я и теперь, спустя многие годы, на растения смотрю глазами Зои Васильевны, вспоминаю ее навык видя растение давать ему краткую и емкую характеристику, всегда интересную и познавательную.

Кандидат биологических наук Павел Прокопьевич Семенченко.

Апрель 2006.

Зоя в Молдавии, 70-е годы.

Запоздалое признание в любви

День знакомства с Зоей Васильевной помню как сегодня. Первая встреча – у неё дома. Небольшая комната, из мебели запомнились два стола: письменный, заваленный рукописями, книгами и – столовый, круглый, покрытый льняной скатертью, на котором красивые чашки, безумно вкусный пирог с лимоном («Понравилось? Готовить очень просто, записывайте рецепт!»), ароматный чай, настоянный на каких-то лесных травах.
Протягиваю гостеприимной хозяйке букет астр и … айву из бабушкиного сада – ярко-жёлтую, остропахнущую неповторимой молдавской осенью. Раскладывая цветы, каждый называет по имени (а я-то думала, что они все одинаковы!): «Это «южная ночь», а этот выращен в честь Марии Биешу» и т.д. Увидев айву: «А Вы знаете, Лорочка, некоторые учёные считают, что первым плодом на земле была айва, а не яблоко?» Не успеваю опомниться, на меня сваливается масса информации, научных гипотез, ссылки на источники. И всё понятно, интересно, ново. Потом так будет всегда, потом это войдёт в привычку.
А когда, осенью 73-го в первые дни приезда из Ленинграда в Кишинёв, когда одолевала бешеная тоска по настоящей духовности, искренности, когда душила усталость от повседневной серой аморфности, это было как подарок судьбы, свалившаяся на меня награда. И уже тогда её Дом стал моим, а она - одним из самых близких, любимых и почитаемых людей. На всю оставшуюся жизнь.
Будучи человеком неистощимой любознательности, глубинной и обширной эрудиции, она могла позволить себе, закончив работу по специальности, с головою уйти в палеоботанику, археологию, участвовать в международных конференциях и симпозиумах по истории и географии.
Беседы с ней никогда не были тривиальными или заумно-поучительными. Без превосходства, положенного статусу учёной дамы, она умела вводить в потрясающе интересный мир исследований и открытий. А параллельно преподавала основы нравственности и порядочности в горькие времена, когда неустроенность общества рефреном отзывалась неустроенностью наших душ.
Невозможно забыть её воспоминания о блокадном Ленинграде, когда под обстрелом, умирающая с голода, она спасала зёрна элитной пшеницы.
В ней было редкое сочетание деликатности и твёрдости характера. Спустя десятилетия, о своей эвакуации в Казахстане вспоминала не одиночество, нехватку еды, кошмар неустроенного быта, а со смехом рассказывала, как восхищалась «дружной семейной обстановкой» в бригаде, которая, как потом оказалось, работала по-настоящему «семейному подряду», поскольку состояла из двенадцати жён бригадира.
Она испытала многое: пренебрежительное отношение к человеческой одарённости, потерю родных, измену близких… Но никогда не предавала, оплачивая предательством своё благополучие.
«Муравьиным братьям» (так называла моих сыновей-близнецов) уже столько лет, как и мне, когда познакомилась с Зоей. Но до сих пор они вспоминают наши прогулки в лесу и Зоины рассказы о смелых термитах, мудрых ежах, запасливых птичках, которые навсегда остались жить в их воображении.
Самые любимые книги – подаренные Зоей, и они бережно хранятся у нас: Сетон-Томпсон, Акимушкин, Пришвин…
Однажды, приехав к ней после тяжёлого дня, отутюженная в троллейбусе, я бросила в отчаянии: «Всё, больше не могу, устала от хамства, страха. Уезжаю. Куда угодно, в Европу, в Америку, лишь бы подальше отсюда!»

"Девочка, во-первых, счастье – это не географическое понятие, а во-вторых, когда очень плохо, смотрите на небо и думайте о своём»
Я и сейчас смотрю в небо – бесконечное космическое пространство, подаренное ею.
С её уходом почувствовала почти физическое давление пустоты, исчезновение такой необходимой связи времён.
Не знаю, признавались ли ей в любви при жизни. Я не успела. А жаль.

Элеонора Леошкевич, киновед, сценарист

Зоин натюрморт. Свиридовка. 1977 г.

Жизнь в цвету (Рединг, Англия, уже 21-ый век)

Между фотографиями - 50 лет, вся жизнь

Зоя с сыном перед отъездом в Кишинев, 1954 г.
Последний день рождения Зои, 18 апреля 2005 г.